Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 46
они встречаются.
Вечером Черняев пришел. Молодые люди пили чай из сушеной моркови и разговаривали. Не о войне, не о фронте – просто так, о себе, о собственной жизни, о главном в ней.
Черняев был на себя не похож – так открыт. Он рассказывал о себе откровенно, как можно только перед смертью. Сказал, что в четырнадцать лет сильно увлекся теорией аэродинамики. В 1931 году он попал на лекцию Циолковского в Физико-химическом обществе и с тех пор ни о чем другом не мог думать. Страшно жалел, что не решился подойти к ученому.
– Представляешь, мы ведь могли познакомиться… Я бы позже мог и в Калугу к нему съездить, и о своих идеях рассказать…
Двигун тоже о себе рассказал – о туберкулезе, который есть у них в семье, о недавней смерти матери. После ее похорон Федя особенно остро стал переживать, что его не берут в армию. Вот и сейчас: Игоря взяли, а его нет. Он считал, что, несмотря на болезнь, мог бы пользу на фронте принести. Тогда еще туберкулез у него не перешел в открытую форму, это случится немного позже – толчок даст пеший и голодный переход беженца из Ворска в Б. Ослабленный болезнью организм не выдержит таких испытаний.
А тогда Федя был очень расстроен отказом в военкомате, принимая его за недоверие к непролетарскому происхождению. Как тогда, когда его не приняли в комсомол. Болезнь свою он чувствовал еще не сильно. Они говорили, совсем забыв про туберкулез Федора.
Игорю пришлось подробно рассказывать о Циолковском: оказалось, что Федя про Циолковского даже не слышал и все, что говорил Игорь об аэродинамике, было для него внове. Черняев сказал, что, когда сослали, лишь в первый момент остро переживал невозможность из-за политического обвинения продолжать учебу в университете.
– А потом, ты знаешь, я решил, что буду как Константин Эдуардович. Ведь он самостоятельно учился! Самоучка, можно сказать! И я решил так же. Я очень много работал уже здесь, в Ворске. И ты знаешь, мне кажется, я чего-то достиг. Я нашел, как осуществить некоторые мечты Циолковского. Это реально, хотя ты вряд ли поверишь. Это можно осуществить в реальности! Если бы я мог показать ученым…
И вот тут Черняев достал из сумки тетрадь.
– Возможно, эта тетрадка изменит мир! – сказал он.
Он обращался с ней как с величайшей ценностью. Дал Федору в руки – посмотреть.
Федя в формулах ничего не понял, однако проникся их важностью. Он пообещал, что сохранит тетрадь и, как только это станет возможным, отвезет в Москву, покажет ученым, специалистам по аэродинамике.
Все это рассказал Василию Павловичу Летуновскому умирающий ворский беженец Федя Двигун июльским днем 1942 года. Во флигельке было не слишком жарко – солнце уже переместилось за пределы узенького окна, дверь, занавешенная от мух марлей, была распахнута – для воздуха. Однако лицо Феди было покрыто каплями пота, к концу рассказа пот стекал на подушку малыми ручейками. Василий Павлович вытирал ручейки сложенным вчетверо полотенцем.
– Возьмите… эту тетрадь, – говорил, задыхаясь, больной. – Сохраните ее… В память об Игоре. Отдайте потом ученым в Москву… там разберутся. Он говорил… очень важное открытие. Я ему верю. Он необыкновенный… был. Вряд ли он жив. Я чувствую. Скоро мы с ним встретимся… И я расскажу, что с тетрадью все в порядке. Что вы передадите…
Хоронили Федора Двигуна втроем: отец Рафаил, Летуновский и Ольга.
На кладбище было тихо, жарко, деревья пахли банными вениками. Июль уже перешел на вторую половину, и листья кленов да ясеней большими запыленными лопастями покачивались над головами, не уменьшая жары. После отпевания постояли молча возле могилки, выпили по рюмке за помин души, закусив испеченным Ольгой блином с лебедой, и отправились по домам.
Шла война. Другие смерти были еще впереди.
Глава 24
Третий сон Александра Павловича
Немного перекусив у Саши, пошли к Шуре – отметить Сашин приезд уже по-настоящему. По дороге обсудили привезенные из Ворска новости. Потом, правда, обсудили еще раз – уже втроем, вместе с Машей.
Сидели на кухне, ели приготовленные Машей к приезду мужа голубцы и обсуждали. Поскольку выпили по рюмочке-другой за Шурино возвращение, а приличного вина в Б. было не купить и поневоле приходилось пить водку, обсуждение шло бурно.
– Тут все одно к одному складывается, – гудел Александр Первый. Действие выпитого проявлялось на нем меньше, чем на других: сказывался опыт, полученный в молодости, когда он воевал в разведке. – И все ведет к тому, что кикимора (условимся так называть) ищет тетрадь, которую Игорь Черняев оставил Федору Двигуну. Мы не знаем, что в тетради. Может оказаться что угодно – от схемы укрытия клада до схемы создания водородной бомбы. Поскольку нам неизвестно, за какого рода ценностью идет охота, мы не представляем себе личность охотника. Но мы уже знаем круг, в котором следует искать! Преступник где-то здесь, недалеко от нас, среди наших знакомых. Наибольшее подозрение у меня вызывает общежитие.
– Как?! – воскликнула Маша. – При чем тут общежитие?!
А Александр Второй с горечью согласился:
– Меня это чрезвычайно расстраивает, ведь там наши коллеги и друзья. Но это так, общежитие подозрительно. – И отпил водки из своей наполовину пустой рюмки.
– Кстати, – продолжил он, закусив простым хлебом, – подозрительной мне кажется и Тамара Козодаева. Во-первых, в ее дворе Сковородникова заметила кикимору; во-вторых, Павлов говорит, что она уж больно сильно испугалась обыска…
– Может, и подозрительно, но ведь это не доказательства, – возразила Маша. – Софье Мефодьевне кикимора могла померещиться со страху, а второй аргумент вообще несостоятелен: обыска любой испугается…
– Это так, – кивнул Шура. – Но ведь надо учесть и то, что она ближайшая соседка Ольги. Она и Федора Двигуна видела, помнить его должна. Все на ее глазах происходило. А не знает якобы ничего. Чего-то она недоговаривает… Я вот и про зятя ее думаю в этой связи… Я, признаться, совсем мало Геннадия Ивановича знаю, хотя живем и работаем рядом столько лет… А почему он защищаться не стал? Он ведь, кажется, учился в аспирантуре?
– Ну, тут дело простое… – улыбнулся Александр Второй. – Не защищаются по разным причинам. Но в данном случае по самой простой. Не потянул наш Геннадий, вот и все дела. Это б и ничего, не один он такой. Можно и без степени работать. Плохо то, что он из-за этого переживает. Денег, говорит, не хватает. Он машину мечтает купить. Кстати, теща ему помогает, как может, – все для них делает, для его семьи… Геннадий Иванович, в общем, нормальный. Спокойный такой. Если ты его подозреваешь, то вряд ли.
Засиделись поздно. Соргины хотели оставить Александра Николаевича ночевать, Маша уже пошла было за бельем, чтобы постелить
Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 46
