Послышалось тяжелое пыхтение, причитания, просьбы о помощи. Дядя Оливеро вошел на кухню, нагруженный книгами.
— Не хочу, чтобы море уничтожило то немногое, что осталось.
И он положил книги на стол.
Они с Элисой обнялись, как всегда молча, с той же радостью, с какой они встречались, когда еще были детьми.
— Пора было уже тебе перебираться, — сказала Мамина, — я всю ночь волновалась за тебя и твою халупу.
— Этой ночью, — ответил он, — кто-то вышел в море, на самом деле это происходит каждую ночь, что вы думаете? Каждую ночь кто-то выходит в море, уж я-то знаю, я слышу, как они готовятся к отплытию, раскладывают навигационные карты, сверяют компасы. Каждую ночь, я клянусь, по меньшей мере один человек, мужчина или женщина, уплывает. Куда? Бог знает, куда уплывают мужчины и женщины, когда приходят в отчаяние.
ПРИЕЗД ХУАНА МИЛАГРО
Никто не услышал ни звука мотора, ни шагов по скрипящим доскам пола, поэтому, когда он появился в двери кухни, почти касаясь притолоки головой, весь мокрый и грязный, всем показалось, что он так там и стоял все время. Первой его увидела Мамина. Негритянка всплеснула руками, потому что негритянка любила его как внука и знала, что это молчаливое, исключительно серьезное появление Хуана Милагро, который не знал грусти или умел с ней бороться, который всегда смеялся и никогда не сердился, а если сердился, умел скрыть это за шуткой и смехом, могло означать лишь то, что у парня неприятности.
Каждый приезд Хуана Милагро, всегда на рассвете, был похож на праздник. В доме узнавали о нем, когда тот съезжал с шоссе на некогда роскошную, обсаженную королевскими пальмами подъездную дорогу, поднимая облака белой песчаной пыли и нарушая тишину пляжа оглушительным шумом мотора своего джипа без крыши, который, казалось, пережил бомбардировку в Перл-Харборе. Каждое утро, на рассвете, еще до завтрака, в доме слышали, как он бросается в воду и долго плавает. Как всякий кубинец (и к тому же мулат, а не просто всякий подряд кубинец), он беспокоился о своем внешнем виде. И не хотел появляться в доме как персонаж комического театра: обсыпанные пылью, словно мукой, курчавые жесткие волосы, белые ресницы и брови, темная кожа, покрытая тонкой пленкой пепла и пыли, которые поднимал джип на разбитой грунтовке, бывшей некогда подъездной дорогой. Потом, когда он выходил из воды в одних плавках, сшитых Андреа из изящных купальников Ребекки Лой, он был похож на принца. Прекрасного, благородного и гигантского принца-мулата.
В то утро он сразу появился на кухне с нахмуренным лбом, опущенным взглядом, могучий, мокрый, грязный и погруженный в молчание, которое красноречиво свидетельствовало о том, что случилась беда. Все тоже замолкли, словно в ожидании объяснений, которых не последовало.
Тогда сквозь барабанящий дождь пробился и стал отчетливо слышен голос Элмора Джеймса, снова запевшего «Early in the morning».
Первой очнулась Мамина. Старуха смочила полотенце одеколоном и принялась вытирать ошметки белой и влажной грязи, покрывавшие мулата с ног до головы.
— Тебе придется сесть, — скомандовала она, — ты все растешь, а меня с каждым годом, слава богу, тянет к земле.
Несмотря на свой отсутствующий вид, Хуан Милагро покорно подчинился, как всегда подчинялся этой старой негритянке, которая его вырастила. Андреа налила ему кофе. Элиса и Полковник встали. Элиса поцеловала мулата в плечо. Он был таким высоким, что, даже когда сидел, казалось, что он стоит. Настолько высоким, что Элиса уже давно оставила попытки дотянуться до его щеки.
— Что случилось? Такое ощущение, что ты встретил мертвеца, — спросил Полковник требовательно и растерянно.
Мулат кивнул, резко помотал головой, медленно отпил кофе и попытался выдавить из себя улыбку.
— И не одного, а множество, я видел множество мертвецов.
Его голос, беспомощный, грустный, словно лепет напуганного ребенка, казался чужим.
— Ладно, Хосе де Лурдес, оставь его, — взмолилась Андреа, — дай ему прийти в себя.
Мамина заставила Хуана Милагро поднять руки, сняла с него майку и вытерла его грудь и спину полотенцем, смоченным в одеколоне «1800», который ценили на вес золота и берегли для крайних случаев, и его запах немедленно перебил запах угля и кофе и все привычные запахи старой кухни.
20 МАЯ 1910 ГОДА
Хосе де Лурдес, которого впоследствии будут называть Полковником-Садовником, впервые оказался в казармах Колумбия 20 мая 1910 года. Тогда он был совсем мальчишкой едва ли четырнадцати лет и у него было тайное желание стать генералом.
В тот день, когда он пришел в казармы Колумбия, отмечалась восьмая годовщина провозглашения Республики. Вот уже год, как судьбами Кубы распоряжался человек, которого все считали очень приятным и видели в нем «милые достоинства настоящего кубинца». Иными словами, это был высокий, шустрый, жизнерадостный, безответственный и плутоватый (чтобы не употреблять другого слова) господин, с набриолиненными волосами и пышными белыми усами. Его звали Хосе Мигель Гомес, а его сограждане — такие же «настоящие кубинцы», как их президент, то есть нарочито забавные и якобы остроумные, — называли его Акулой. «Акула плещется, брызги летят», — писали полные сарказма журналисты «Комической политики». И эта фраза в глазах самих кубинцев отражала — и вполне справедливо — их собственную психологию: кубинца можно сравнить с акулой, ловкой и изворотливой, когда хочется плескаться в водах изобилия, и щедрой только на брызги.
