— Блокада? — уточнил Котов, разглаживая блестящие усы.
— Полная, Никита Петрович. Помимо всего прочего, пацаны Мамая проведут парочку акций устрашения. Это еще больше ускорит процесс.
— Если все так хорошо, как ты мне тут рассказываешь, Олежка, то что делают в поселке посторонние?
— Посторонние?
Летягин задержал руку, потянувшуюся за очередным помидором.
— Во-первых, на дачу прикатил сынок этих… — Котов поморщился, припоминая. — Артемовых, да. А документы по-прежнему у него, и мне это совсем не нравится.
— Исправим, Ники…
— Заглохни! Не перебивай.
Летягин опять зажал руки между ногами. Котов махнул рюмку и, не закусывая, продолжал:
— Во-вторых, на мою землю… — Он уже считал землю своей. — На мою землю прорвался какой-то залетный хмырь. Обосновался у Антоновой… Там что-то с бабулькой приключилось, если не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь, Никита Петрович. Повесилась там одна. Старость — не радость.
— Но внучка ее жива, — сказал Котов со значением. — А теперь еще и не одна оборону держит. Тот человек, который с ней, здорово моих ребят помял. — Он опять выпил, вращая покрасневшими глазами. — Они утаить хотели, но на мордах все написано. Короче, Мамай их разговорил и дал мне знать. И думаешь, я обрадовался?
— Нет, — покачал головой Летягин. — Я так не думаю. Но вы не беспокойтесь, Никита Петрович. — Он чуть не ляпнул «не извольте беспокоиться», так внушительно смотрелся хозяин в роскошном халате с золотым шитьем. — В понедельник я поеду туда и…
— Завтра! — перебил Котов. — Завтра же, Олег. Вместе с воскресеньем у тебя будет ровно восемь суток. Это твой крайний срок. Дедлайн, как у вас, нынешних, принято говорить.
Летягин вздрогнул. Термин, конечно, был ему знаком, но в данных обстоятельствах прозвучал он уж очень зловеще. Дословно это переводилось как «мертвая линия», то есть последняя черта. В данном случае ничего иносказательного тут не было.
— Хорошо, — сказал Летягин. — Завтра поеду. Я все дела отложу, только поселком заниматься буду. С утра до ночи.
— Э, нет. — Котов пьяно поводил перед собой указательным пальцем. — Так не пойдет. Не с утра до ночи, а круглосуточно. А в следующее воскресенье поглядим, может, ты там навсегда останешься. Пожизненным дачником. Или посмертным.
Довольный своим остроумием, он захохотал. Летягин еще сильнее съежился в кресле, сжимая вспотевшие ладони коленями. Они у него заметно дрожали. И руки, и ноги. Его уже всего потряхивало.
— Мандраж пробил? — понимающе хохотнул Котов. — Это хорошо, это правильно. Когда человек боится, он ответственно к делу подходит. Верно я говорю?
Летягин молча кивнул, потому что слова не протискивались сквозь сжавшуюся гортань.
— А почему ты не пьешь, не закусываешь?
Брови Котова недоуменно поднялись. Летягин дико взглянул на стол, что-то взял, сунул в рот, принялся жевать, не ощущая вкуса.
— А водочки?
— Я… Не хочется, Никита Петрович.
— Ну, не скромничай, не скромничай. Бери-ка штоф. Нет, не в рюмку, из горла. Давай, давай. До дна. За успех мероприятия.
Котов выжидающе уставился на гостя. Под этим тяжелым взглядом отнекиваться было невозможно. Сам не понимая, как у него это получается, Летягин запрокинул графин и стал глотать горючую жидкость, почти не морщась, как воду. Водки было много, но она закончилась. Дыша, как после кросса, Летягин поставил графин и посмотрел на Котова. Дар речи к нему так и не вернулся, зато дрожь прошла. И словцо «дедлайн» уже ничего не значило. Пусть только в данный момент, но уже хорошо.
— Поплыл? — спросил Котов, ласково улыбаясь.
— Нормально, — ответил Летягин, к которому вернулся голос, ставший неожиданно грубым, с сипотцой.
Это вызвало у него сильнейшее дежавю. Все это уже однажды было.
Пьяные откровенияВ ранней юности Олежка Летягин, чтобы угодить вожаку дворовой гопоты, повадился таскать из домашнего бара то коньячок, то винцо, покупая себе бутылками безопасность и неприкосновенность. Расчет поначалу оказался верным. Неблагополучные подростки Летягина не трогали, беспрепятственно пропускали через двор в любое время суток, даже, случалось, останавливались поручкаться и поболтать о том о сем. Поскольку родители работали в медицинской сфере, спиртное в их доме не переводилось: тот шампанское поднесет, этот джином угостит или бурбоном.
Беда заключалась в том, что Летягин и сам помаленьку пристрастился к алкоголю, угощая напитками не только хулиганье, но и своих гостей, так что запасы стали редеть как-то очень уж быстро и заметно. К тому же отец поймал четырнадцатилетнего отпрыска с запашком перегара и устроил ему сильнейшую взбучку. Но хуже всего, что, посовещавшись, родители пришли к выводу, что доля вины лежит и на них, превративших дом в настоящее питейное заведение. В один прекрасный день отец сгреб все бутылки и куда-то отвез, а тот алкоголь, что приносился с работы, был взят на строжайший учет.
И начались у Летягина-младшего трудные времена. Некоторое время ему удавалось избегать встреч с бывшими покровителями, но безвылазно всю жизнь дома не отсидишься. Ему напомнили, что хорошо бы выставить магарыч, он пообещал и юркнул в парадное. Раз прокатило, другой. А потом Летягина предупредили, что он должен уже ящик коньяка или виски, на выбор. И проценты растут, счетчик тикает.
Промучившись ночь, Летягин понял, что влип. Тянуть время дальше не имело смысла. Нужно было идти на поклон Кузьме, так звали главное пугало двора и школы. Похитив из родительских кошельков некоторую сумму денег, он отправился на заброшенную стройку, где обычно ошивались днем хулиганы. Он нашел их в «штаб-квартире», где шла игра в карты. Весь бетонный пол вокруг драных матрасов был заставлен литровыми картонками дешевого винного пойла.
Кузьма выслушал Летягина с неожиданным спокойствием, покивал понимающе, поднял стеклянный взгляд и спросил:
— Значит, пустой пришел?
— Нет, Кузьма. Вот, я бабок вместо алкоголя принес, возьми.
Вожак протянутую руку проигнорировал, продолжая сверлить взглядом Летягина.
— Говоришь, и сам тоже к батиным запасам прикладывался?
— Было дело, Кузьма.
— И сколько ты за раз выпивал?
— А?
— На! Сколько выпить можешь, спрашиваю?
— Ну, по-разному, — помялся Летягин, чуя подвох, но не зная какой. — Полбутылки, думаю.
— Водяры?
— Там в основном ром был. Коньяк, виски…
— У нас вискаря, конечно, нет, — сказал Кузьма, вставая и разминаясь. — Но в пересчете на градусы полпузыря крепкого — это как литр портвейна. Давай, показывай, как это у тебя получается.
