Лазутчик распрямил спину, потянулся до хруста и мельком глянул на обеспамятевшего дьяка. Прислушался. Дышит. С удовлетворением кивнув головой, соглашаясь со своими мыслями, он продолжил письменные упражнения:
– Святую Русь с потрохами продают, – сквозь зубы процедил лазутчик. – Бесово отродье! Марфа, боярыня всем заправляет. Народ мутит… Ужо погоди.
Взял кувшинчик в руки, тряхнул – ни капли. От волнения смешанного с гневом во рту пересохло, и очень хотелось пить. Нагнувшись, он поискал под столом – и нашел. Такой же кувшинчик, только полный. Лазутчик приник прямо к его узкому горлу и сделал несколько изрядных глотков фряжского вина.
– Уф! – сказал он с удовлетворением, вытер мокрые губы рукавом и продолжил свою писанину.
«А подвод по новогородцкои отчине не имати ни твоим послом, ни твоему наместнику, ни иному никому ж в твоей державе…
А что волости, честны король, новгородцкие, ино тебе не держати своими мужи, а держати мужми новогородцкими. А что пошлина в Торжку и на Волоце, тивун свои держати на своей чясти, а Новугороду на своей чясти посадника держати. А се волости новогородцкие: Волок со всеми волостми, Торжок, Бежици, Городець, Палець, Шипин, Мелеця, Егна, Заволочье, Тир, Пермь, Печера, Югра, Вологда с волостми.
А пожни, честны король, твои и твоих муж, а то твои; а что пожни новогородцкие, а то к Новугороду, как пошло.
А дворяном з Городищя и изветником позывати по старине.
А на Новгородцкои земле тебе, честны король, сел не ставити, ни закупати, ни даром не примати, ни твоей королевой, ни твоим детем, ни твоим князем, ни твоим паном, ни твоим слугам.
А холоп или роба, или смерд почнет на осподу вадити, к тому ты, честны король, веры не няти…»
– Хитрецы… – Лазутчик спрятал очередное исписанное перо в свою сумку – чтобы не оставлять следов. – Много хотят – мало получат. Даже если все сладится. Но это еще бабка надвое гадала…
Снова приложившись к кувшинчику, он нашел новое перо и бойко зачирикал им по желтоватой бумаге.
«А Немецкого двора тебе не затворяти, ни приставов своих не приставливати, а гостю твоему торговати с немци нашею братьею.
А послом и гостем на обе половины путь им чист, по Литовской земле и по Новогородцкои.
А держати тебе, честны король, Велики Новъгород в воли мужей волных, по нашей старине и по сеи крестной грамоте.
А на том на всем, честны король, крест целуй ко всему Великому Новугороду за все свое княжество и за всю раду литовскую, в правду, без всякого извета. А новогородцкие послове целоваша крест новогородцкою душею к честному королю за весь Велики Новъгород в правду, без всякого извета».
Поставив последнюю точку, лазутчик аккуратно прибрался, затем подошел к ложу, где почивал дьяк, приложил два пальца к шее, нащупал нужную жилку, и, убедившись, что кровь побежала быстрее, а значит, писец скоро очнется, быстро и бесшумно покинул подклеть, вернув засов на место и навесив замок. С подворья он и вовсе убрался как бесплотное существо: что-то белое мелькнуло над тыном – и пропало в ночной тьме.
Спустя какое-то время лазутчик уже стучался условным стуком в калитку Тверского торгового двора. В Новгороде кроме Немецкого и Готского существовали еще Плесковский, Тверской и Полоцкий дворы. Их услугами обычно пользовались и купцы из других русских земель, но в последнее время они вели переговоры, чтобы поставить свои дворы и торговые помещения. Больно уж Господин Великий Новгород был прибыльным местом, где можно накоротке сойтись с иноземными гостями, что только на пользу большой торговле.
Калитка, прорезанная в широких воротах, отворилась быстро, словно лазутчика уже ждали. А может, так оно и было. Звякнул засов, и улица снова погрузилась в тишину, которую нарушал лишь шорох неожиданно разыгравшейся метели. Лазутчик довольно ухмыльнулся. Удача на его стороне – снег скроет все следы…
Ранним утром следующего дня из ворот Тверского торгового двора выехал возок[67], запряженный четырьмя превосходными лошадьми. В нем сидел известный тверской купец, двое хорошо вооруженных огненным боем слуг, а на облучке умостился кучер. В тайнике, оборудованном в возке, лежали листы бумаги, густо исписанные убористым почерком – ночные труды лазутчика. Чтобы на бумагу не подействовала влага, ее заключили в плотно закрывающийся кожаный футляр.
Метель затихла еще ночью. Среди серых туч блеснул краешек солнца, и ветви деревьев в снежной опушке заискрились, засверкали, будто осыпанные самоцветами. Покинув пределы Великого Новгорода, кучер свернул на наезженную дорогу, которая хорошо просматривалась среди снежных наметов, и возок буквально полетел над белой равниной. До Москвы добираться долго, даже зимой, по хорошо накатанному шляху, не менее восьми дней пути, поэтому купец поторапливал кучера. Вскоре возок растворился в заснеженной дали, и от него остался только след полозьев.
Глава 7
БЕЛЫЙ ВОЛК
Зимнее декабрьское утро 1470 года в Москве выдалось на удивление тихим и ясным. Солнечный диск выглядел, как ярко начищенный золотой дукат, в голубом куполе небосвода, казалось, отражалось окружавшее столицу бескрайнее пространство, застеленное сверкающими под солнцем снежными покровами, мороз хоть и щипал за щеки, но не шибко, а ежели выпить кружку-другую горячего сбитня[68] в торговых рядах, которые находились между улицами Ильинкой и Варваркой (бывшей Всехсвятской), то и вовсе жизнь казалась вполне сносной даже для какого-нибудь холопа-бедолаги, если к тому же учесть, что москвичи жили предвкушением Святок – праздника святого Рождества. Возле сбитенщиков всегда толпа, а те, знай, веселят народ – зазывают так громко, что в ушах звенит, и приговаривают складно да ладно:
