Повесть о разорении Рязани БатыемПосле достопамятного совета в Рязани у Юрия Ингваревича в начале декабря 1237 года Ингварь Ингваревич отправился в Чернигов к князю Михаилу Всеволодовичу. Ингварь надеялся уговорить дальнего родственника прийти на помощь Рязанской земле. Но в отличие от Романа Коломенского, который поехал во Владимир-Суздальский, его миссия успехом не увенчалась. Михаил Всеволодович не захотел вести полки на выручку соседям. Причину, на которую он ссылался, отказывая в помощи рязанцам, указал В.Н. Татищев. Черниговский князь «извинялся, что как рязанские с ними на Калку не пошли, когда их просили, то и они помогать им и снова в страх вдаваться не хотят» (с. 725). Повод, который придумал Михаил, лишь бы снова не связываться с монголами, был, мягко говоря, дурацкий. Мы уже рассмотрели вопрос о том, почему рязанские полки не ходили на Калку, и что сведений о том, что их кто-то туда звал, в природе не существует. Но дело не в этом. Сам того не подозревая, Михаил Всеволодович неожиданно проговорился и назвал истинную причину отказа черниговских и северских князей рязанским коллегам – трусость. Так и сказал, что они «снова в страх вдаваться не хотят». Михаил Черниговский был участником битвы на Калке и одним из немногих князей, кому удалось убежать с поля боя. С этого времени он и испытывал страх перед монголами. Особенно этот страх проявится во время нашествия Батыя на Южную Русь в 1239 году, когда князь Михаил бросит на произвол судьбы Чернигов и Киев, а сам убежит за границу.
Получив отказ, Ингварь Ингваревич оказался в странном положении. С одной стороны, ему пришла пора возвращаться в Рязань, поскольку все дела в Чернигове были закончены, а его личная дружина необходима на родине. С другой стороны, князю очень не хотелось возвращаться без черниговских полков, на которые его родственники возлагали большие надежды. И тогда Ингварь Ингваревич начал тянуть волынку. Судя по всему, перспектива отсидеться в безопасном Чернигове прельщала его гораздо больше, чем битва с неведомым племенем. Князь Михаил уловил это скрытое желание рязанского родича, а потому не стал чинить ему препятствий, когда Ингварь изъявил желание погостить подольше. Благо зимой князьям есть чем заняться – и меды хмельные попить, и на медведя с рогатиной сходить, и ещё сделать много разных других полезных дел. Одним словом, князь Ингварь домой не спешил, пережидая монгольскую грозу в далёком Чернигове.
Хотя не он один среди правящей элиты рязанской земли решил спастись от общей беды таким недостойным образом. Есть подозрение, что и местный епископ повёл себя в сложившейся ситуации не так, как положено духовному пастырю в грозный час. Летописец прямо пишет о недостойном поведении владыки: «Только епископа сохранил бог, он уехал в то время, когда татары окружили город» (Из Тверской летописи). Подобная информация присутствует и в других летописных сводах. Новгородская I летопись старшего извода сообщает следующее: «а епископа уберег бог: отъехал прочь в тот год, когда рать обступила град». Картина вырисовывается довольно неприглядная, поскольку епископ бросил паству на произвол судьбы и убежал подальше от ужасов нашествия. Однако и здесь есть свои тонкости.
«Повесть о разорении Рязани Батыем» сообщает противоположную информацию, поскольку в ней говорится о том, что в момент гибели Рязани иерарх находился в городе, где и погиб: «а епископа и священников огню предали – во святой церкви пожгли». Тогда в чем же дело, как быть с сообщением летописей о бегстве епископа из города? Можно предположить следующее. Дело в том, что в феврале 1238 года в Успенском соборе стольного Владимира погиб епископ Митрофан, разделивший участь своей паствы. Он не ударился в бега, как его рязанский коллега. Героическая гибель главы церкви соседнего княжества, а также то мужество и сознание своего гражданского долга, которое продемонстрировали епископы Чернигова и Переяславля-Южного, делало поступок главы рязанской церкви совсем некрасивым. Поэтому, когда рязанский епископ покинул этот мир, в Рязани решили немного подправить официальный летописный свод. Сделали это для того, чтобы их пастырь не выглядел белой вороной на фоне других служителей церкви. Судя по всему, автор «Повести» этим самым исправленным сводом и пользовался. Отсюда и разночтения.
