1. Вернувшийся. Дознание
А ведь мне до пенсии уже чуть меньше года. Стало быть, это моё последнее дело? Смешно. То есть как раз банально. Так и знал, что закончу на чем-нибудь в этом роде. Было время, казалось, вот завтра начнется, наконец, что-то стоящее, настоящее… Что же, в конечном счете, привык к рутинной, бесцветной жизни, да и к собственной бездарности, оказывается, можно. Занимаюсь всякой мелочевкой, ерундой и, в принципе, должен радоваться, что вообще востребован. Но я не радуюсь. По причине дурного характера, видимо.
Вот весь мой итог — я консультант Экспертного совета, в чьих консультациях наши высокие эксперты, разумеется, не нуждаются, но на всякий случай, мало ли что, раз уж этого требует форма…
Если б это сознание своей неудавшейся жизни было источником сладости, что вроде как мне причитается здесь, или хотя бы основанием интереса к собственной персоне. Но нет же, нет. Теперь уже нет, если честно. То есть я себя самого извожу теперь, вгрызаюсь в собственные кишки вообще задаром?
Передо мной все тот же Джон Гордон в который раз пытается достучаться до меня, возмущен моей тупостью, сдерживается в интересах дела.
— Все, что вы рассказали, мистер Гордон, — улыбаюсь я (мне отчасти приятно, что его раздражает моя улыбка), полностью подтверждается архивными материалами. Действительно, триста лет назад вы стартовали в составе экипажа звездолета «Возничий» под командованием Марка Кегерна.
— Десятого марта две тысячи двухсотого года, — кивает Гордон.
Эту фразу в моем кабинете он повторял, наверное, сотню раз. И сами доказательства правдивости его слов теперь уже стали для него источником безнадежности. Доказательства при всей их очевидности ничего не меняли. Но в его голосе злость, а не безнадежность. И это меня раздражает.
— В составе экипажа также находилась Стоя Лоренс — биолог, генетик, бортовой врач. — Все-таки иногда неплохо чувствовать себя винтиком бюрократической машины.
При упоминании о Стое Гордон становится напряженным.
— Нас всего было трое, хотя первоначально планировалось шестеро. — Гордон говорит торопливо. Ему хочется побыстрее перескочить через дурную бесконечность протокола и начать наконец разговор со мной как с человеком.
— Это тоже подтверждается архивными данными, — я не тороплюсь становиться человеком, — но…
— Мистер Томпсон! — срывается Гордон. — Мы уже в сотый раз, наверное, доходим до этого вашего «но» и дальше начинается полный бред.
— Просто каждый раз вы перестаете меня слушать. — Я улыбаюсь усталой, не без претензий на мудрость улыбкой.
— С меня хватит! — Гордон ударяет ладонью по моему столу, вскакивает. Затем заставляет себя снова сесть. — Хорошо, Томпсон, давайте по пунктам. Что из всего рассказанного мною вызывает недоверие у членов этого вашего Экспертного совета? Что?!
Кажется, Гордон прав. Это действительно дурная бесконечность и я здесь заложник. И не денешься никуда.
— То, что все это именно рассказано вами, и только. — Я говорю нарочито, можно сказать, демонстративно спокойно. — Как вы не понимаете? Неужели в ваше время, триста лет назад вам бы поверили на слово?
— В мое время? — Гордон задумался. — Я не мог бы уйти отсюда по своей воле до окончания расследования.
— А сейчас, пожалуйста. — Я указал на дверь все же несколько театрально. — Как-никак очевидный прогресс в смысле гуманности, и вообще. Согласитесь. Но вы же вот не уйдете.
