Глава 11. РОДНАЯ КРОВЬ
1
Хургада, Египет
Дикарка не поверила своим глазам, напрочь позабыв о задании, о своей полулегенде. Двор, этот царский двор сразил ее наповал. Ей казалось, она целую вечность смотрела на рекламный плакат, заманивающий клиентов в лучший мире уголок, в лучший отель: бассейн с голубой водой, фонтан, пляж, островки, соединенные роскошными мостиками, открытые галереи, порталы, роскошные здания с зеркальными стеклами, с балконами, лоджиями, эркерами и еще черт знает с чем.
Разумеется, на воображаемом плакате ни пылинки. Ни пылинки не оказалось и там, куда Дикарку будто втянуло. Смотрела, смотрела на сказочную рекламу – и угодила прямо в сказку.
Если тут и пылесосят тротуарную плитку, то каждый день, пришла к выводу она. Или каждый час. Или вообще без перерыва. Она же стала вроде живого вето на уборку.
«Повезло мне с папиком, – подумала Дикарка, вернувшись в реальность, которая носила название „легенда“. – Кровушка бы совпала, а там, установив отцовство, куда он, на хрен, денется?»
Шутки шутками, но Дикарке стало не по себе. Стало страшновато. Она мысленно назвала свою кличку, которую кто-то по неосторожности сделал ее позывным, представила себе Анвара Эбеля, который никаких позывных и кличек не признает.
Дикарка была уверена – Анвар сейчас наблюдал за ней. Изучал ее, как паук паучиху. «Потому, – рассудила Дикарка, что яда в нас обоих – не то что хоть отбавляй или там захлебнешься, – утонешь и других за собой потянешь. Из нас двоих умрет тот, кто плавать в ядовитой среде не научился».
И тут Тамиру сразила мысль: заложникам тут не место. Точнее – заложнице. Судя по информации, которой Дикарку пичкали три раза в день после еды, как больную, репортер женского рода шлет свои зашифрованные послания антироссийского содержания прямо отсюда. Мол, содержание журналистки под стражей носит щадящий режим. Какой, на хрен, щадящий режим?!
И Дикарке буквально привиделась тридцатипятилетняя «перистая акула» на соседнем островке, к которому ведет изумительный по красоте мостик. Акула раздета. Топлес. Под рукой набор французских вин и шампанского, под ногой ассорти из русских водок. С покатого столика в рот к ней катятся виноградины; олицетворяя собой вино, они катятся не по прямой, а как бочонки – туда-сюда. Подруга времени не теряет и поносит в промежутках между глотками «Вдовы Клико» российскую власть.
Если акула осталась здесь, продолжила размышлять Дикарка, то по своей воле, никто ее не принуждал, тем более не похищал. Может быть, бредовая мысль – в ряду таких же бредовых, но она пришла, и Тамире было суждено вернуться к ней, пораскинуть мозгами, «проонолизировать», как говорил один шибко грамотный «слон» в «Инкубаторе».
За Тамирой наблюдали и Садык, и бородатый парень по имени Фарик. Они стояли у нее за спиной, как рабы. А рабами стали, когда Дикарка вступила в права на эти земли, недвижимость, переступив границы этих владений. Они боялись пошевелиться, подсказать, что ей делать, дать совет, от чего следует отказаться, направить на путь истинный: «Прямо, госпожа, по той дорожке. Да, верной дорожкой идете. Стоп, владычица! Налево».
Растерянность Дикарки превратилась в ее защиту. Она не играла. И вообще такую роль сыграть никому не под силу. Это в том плане, что зрители сплошь критиканы, спецы, профи.
