Город исправно соблюдал светомаскировку и даже создал пожарную дружину, хотя, по правде, никто не верил, что их могут бомбить. Войну видели в кинохронике, о ней читали в газетах, однако она была так далеко, что сюда ей не дотянуться.
Но потом воскресным утром 45-го пятнадцатилетний Мэкки Уоррен, служивший в «Вестерн Юнион», оседлает велосипед и доставит телеграмму, которая навеки изменит человеческие жизни. И почему же именно в воскресенье?
Сан-Франциско, Калифорния
Когда он очнулся, было темно, снизу доносился громкий лязгающий перестук. Судя по тряске, он вроде бы куда-то ехал. Но где он? В госпитале? Или все еще на берегу?
Двадцатидвухлетний матрос первого класса Джин Лордор Нордстрём старался понять, что происходит. Последнее, что помнилось, – охваченный страхом, он бежит по берегу, а потом… ничего. И вот тут, ощутив медальон во рту, Джин понял, где он. Твою мать, он мертвый! Поезд везет его тело на родину.
Ну хоть что-то. Некоторые ребята навеки остались в чужих краях. Потом накатила паника: минутку! Ведь я женат. У меня дочка. Что с ней-то будет? О господи. Хватит ли семье моей военной страховки? Пришла мысль о Мэрион: любимая, я так мало побыл с тобой.
Через два дня поезд, скрежетнув колесами, остановился и мужской голос крикнул:
– Элмвуд-Спрингс!
По-прежнему было темно, но чуть погодя по составу загремели двери товарных вагонов. Джина охватило нетерпение: ну же, я здесь. Наконец подошли к его вагону. Железная дверь с лязгом отъехала, внутрь ворвался солнечный свет. Двое мужчин залезли в вагон и подошли к Джину.
– Этот, точно? – спросил один.
– Ну да, вон же бирка – Нордстрём, Элмвуд-Спрингс, Миссури, – сказал другой. – Только Эд велел его не трогать, пока не подойдут родные.
Один мужчина закурил. Ох, как вкусно пахнет табаком, подумал Джин. Затем послышались шаги и чей-то голос сказал:
– Давайте, ребята, выносите.
Джин почувствовал, как его поднимают, укладывают на что-то плоское и выносят на улицу. Скосив глаза, он увидел родителей и тетю Элнер. Накатила радость, хотелось гаркнуть: «Эй, привет!» – но родные, безмолвные и напряженные, просто шли рядом с тележкой, на которой его везли по платформе. «Ну скажите хоть что-нибудь! – думал Джин. – Это же я. Я вернулся». Но в ответ только шарканье шагов и скрип колес. Вдоль платформы стояли люди, молчаливые и неподвижные. Мужчины сняли шляпы, Хейзл Гуднайт зажала рукой рот; когда процессия с ней поравнялась, она погладила мать по плечу.
Похороны были с воинскими почестями. Когда солдат снял с гроба американский флаг и, свернув, передал Герте, Джин наполнился гордостью, но сразу отвел взгляд – смотреть на мать было невыносимо. Потом он, видимо, задремал и очнулся, когда его уже опускали в могилу. Через мгновение чей-то очень знакомый голос произнес:
– Здравствуйте, молодой человек. Добро пожаловать на «Тихие луга».
– Мисс Бимер? Это вы? Помните меня? Я – Джин Нордстрём. Вы вели наш шестой класс.
– Конечно, я тебя помню, малыш Джин. Но как ты здесь оказался?
– Меня убили на войне, мисс Бимер.
– Не может быть! Боже мой! Вот уж родителям-то горе.
– Да, мэм, горюют сильно.
– А как же иначе? Помнится, я сказала твоей матери: миссис Нордстрём, говорю, у меня еще не было такого милого ученика, как ваш Джин. Прими мои соболезнования.
– Спасибо, мэм. Я тронут.
– А как же это случилось, дорогой?
– Меня подстрелили, но было совсем не больно.
– Правда? Вот поди знай, что тебя ждет в жизни, да?
– Верно сказано, мэм.
Рядом кто-то сопел.
– Кто это здесь, мисс Бимер?
– Юстус Перси Хендерсен. Любит прикидываться спящим, – сказала Люсиль и громко спросила: – Вы не спите, мистер Хендерсен?
