– Да, есть печальная усладаВ том, что любовь пройдет, как снег.О, разве, разве клясться надоВ старинной верности навек?
Две последние строчки она повторила почти без музыки – так, легкий проигрыш, когда голос угас и голова опустилась низко-низко.
Георгий вздохнул и быстро налил себе в бокал вина – в дорогой лиловый бокал из богемского хрусталя породистого французского вина.
– Я пью за то, чтобы ты никогда больше не пела этого романса, – произнес он.
Соледад посмотрела на мужчину вопросительно: ведь для того, чтобы этот романс был забыт, одного бокала вина мало, тут что-то нужно сделать.
Георгий медленно пил вино – не наслаждался, а словно совершал ритуал. И обе, Маша и Соледад, поняли: он догадался, и он этого дела так не оставит.
Кроме того, он впервые сказал Соледад «ты». Это много значило.
Вот только душа ее откликнулась как-то странно, безрадостно. Ну вот ты и пришел, сказала душа, ну что же, я тебя звала, я тебя принимаю, значит, это – ты…
Умная Маша смахнула со стола вилку с ножом. Звякнув об пол, они нарушили затянувшуюся тишину. Игорь и Георгий разом нагнулись поднять прибор, Маша забрала его и понесла на кухню, громко обещая еще какие-то кулинарные чудеса. Ужин вернулся в должную колею.
Только вот Соледад молчала и молчала.
Она понимала, что дала обещание. И было ей от этого обещания здорово не по себе. Как если бы вызвала, вроде чародейского ученика, силу, справиться с которой потом, чего доброго, и не сумеет.
Она подняла руку, чтобы поправить отросшие волосы. Ложечка, прилипшая было к коже, стукнулась о столешницу. А потом стукнулась и бессильно упавшая рука – вдруг неожиданно отяжелевшая. Соледад ссутулилась – и тут же выпрямилась.
Георгий не должен был видеть ее бесконтрольно слабой. В романсе слабость была дозированная. Она отзвучала – и ей более между ними двумя не место.
Глава одиннадцатая
– Я хочу сделать тебе подарок, – сказал Георгий. – Едем, это тут недалеко.
Он встретил Соледад у входа в консерваторию, где она провела переговоры с деканом – о своем участии в студенческом концерте. На сей раз он приехал без цветов, и так было лучше – непременные цветы вносили в их отношения отчужденность, заставляли держать дистанцию, как полагается между звездой и поклонником.
– Едем, – сказала Соледад. – Мы с Машей договорились на восемь, так что время есть.
На улице было уже жарко, толпа, как по приказу, вырядилась в шорты. Соледад, зная, что предстоит встреча с Георгием, надела нарядное светлое платье с кремовыми кружевами. Ей хотелось еще больше понравиться этому человеку. Без всяких обязательств, разумеется, и без всяких надежд на будущее.
Георгий привез ее в странный дом, который до сих пор она видела только издали. Какой-то дореволюционный чудак, придумав открыть школу искусств, велел архитектору сделать проект в готическом стиле – и тогда, если ему понравится, он даст деньги на строительство. Архитектор, поняв, с кем имеет дело, наворотил такой готики, что дальше некуда. Так на краю парка встало краснокирпичное чудище с миллионом тонких и длинных островерхих башенок, с какими-то нелепыми зубчатыми бордюрами под самой крышей, с узкими окнами и деревянными дверьми размером с ворота небольшой крепости. Соледад никогда не бывала внутри и очень удивилась, обнаружив там просторный, высокий и очень мрачный вестибюль, в котором вполне мог бы разместиться двухэтажный коттедж.
Этот величественный вестибюль был загроможден всякой дрянью – стендами, книжными и прочими ларьками, просто составленными баррикадообразно вдоль одной стены стульями. У самых дверей была большая вахтерская будка, выкрашенная премиленько – в цыплячий желтый цвет. Видимо, чтобы заспанные студенты, врываясь в последнюю перед началом занятий минуту, широко открывали глаза и мигом просыпались окончательно.
Георгий подошел к этой будке и поздоровался с незримым сидельцем.
– Ну как, надумали? – спросил он. Оттуда что-то было невнятно отвечено, и Георгий кивнул: – Да, конечно, деньги при мне. Мы подождем.
