Ознакомительная версия. Доступно 67 страниц из 333
Во время февральского восстания возбужденные обыватели устроили форменную охоту за полицейскими. Начальник Петроградского охранного отделения К. И. Глобачев нарисовал страшную своими подробностями картину поведения толп: «Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разрывали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых разрубали шашками»[2410]. Если начальника столичной охранки можно заподозрить в крайнем субъективизме в отношении тех, кого ему по долгу службы приходилось преследовать в предшествующую эпоху, то воспоминания барона Н. Е. Врангеля, крупного промышленника, должны отличаться меньшей предвзятостью. Тем не менее его свидетельства схожи с тем, что писал Глобачев: «Ряженого городового ищут везде. На улицах, в парках, в домах, сараях, погребах, а особенно на чердаках и крышах… Во дворе нашего дома жил околоточный; его толпа дома не нашла, только жену; ее убили, да кстати и двух ее ребят. Меньшего грудного — ударом каблука в темя»[2411]. Примечательна упомянутая картина убийства невинного ребенка — распространенный пропагандистский штамп, апеллирующий к эмоциям воспринимающего субъекта и демонизирующий врага. В годы Первой мировой войны рассказы о немецких зверствах вызывали в воображении населения апокалиптические образы, среди крестьян распространялись слухи о рождении нового царя Ирода. В этом отношении эмоции Февраля во многом были настояны на слухах военного времени.
Переломным днем в отношении толп к полиции стало 25 февраля, когда при пассивной позиции войсковых частей начались нападения на приставов и городовых, однако, как правило, служителей закона не убивали, а отбирали оружие — шашки и револьверы, — при этом нередко сильно избивая их[2412]. Различных чинов полиции, пострадавших в ходе февральских беспорядков (ранены и убиты), было 73 человека (включая городовых, общее число которых в Петрограде превышало 2000)[2413]. Причем 28 из них получили травмы за первые два дня революции — 23 и 24 февраля, — когда как таковая «охота» еще не могла начаться ввиду неопределенной позиции войск[2414]. Таким образом, пострадавших городовых в столице за дни революции было не более 3,6 %.
В основе слухов — и тех, что ходили во властных кругах, и тех, что распространялись в обществе, — лежал страх, и этим они были похожи. Слухи, определявшие в качестве главного врага околоточного и городового, провоцировали ненависть к представителям власти, а затем и проявления агрессии. Тем самым пространство слухов формировало эмоциональную «триаду враждебности» — страх, гнев, ненависть — определявшую психологическое состояние революционного общества.
Особенностью этого периода можно считать повышенную возбудимость населения, на которую обращал внимание еще Л. П. Карсавин, по словам которого, петроградцы в дни революции, несмотря на различие политических взглядов, представляли собой «одну развивающуюся индивидуальность — революционное население»[2415]. Показательно, что некоторые современники с раздражением констатировали в это время проявление инстинктов толпы, выразившееся, в частности, в хождении не по тротуарам, а по проезжей части, мешая движению транспорта. Судя по трамвайному пассажиропотоку, нормальное уличное движение было восстановлено лишь к началу апреля[2416]. В такой обстановке повышалась роль устной информации, люди начинали более чутко реагировать на перемены коллективных настроений. Одной из характерных черт массовых настроений того времени была их неустойчивость: позитивные эмоции (восторг, счастье) легко сменялись негативными (страхом, отчаянием). В основе тех и других лежали определенные механизмы восприятия окружающей реальности, порождавшие гипертрофированные образы. 3 марта русский монархист, член Прогрессивного блока В. В. Шульгин записал: «Ах — толпа… Подлые и благородные порывы ей одинаково доступны и приходят мгновенно друг другу на смену»[2417].
Радостно принявшие революцию современники назвали первые ее недели «медовым месяцем», развивая тем самым аллегорию России-невесты, обвенчавшейся со свободой. Другие окрестили февральские дни «великой бескровной революцией». Некоторые участники событий отрицали имевшие место случаи насилия со стороны революционизированной толпы. Так, член ЦК кадетов А. В. Тыркова в своем дневнике пыталась представить февральские беспорядки в Петрограде в виде всеобщего восторга, безобидного праздника, отметив, что «толпа ни разу не была оскорбительна»[2418]. Схожие эмоционально-восторженные оценки, отрицавшие значительную роль насилия, сохранили записи Е. Зозули, Н. Морозова, И. Даинского, Н. Окунева и других очевидцев[2419].
Учитывая влияние погодного фактора на самочувствие людей, следует отметить, что их позитивные эмоции были усилены метеорологическими явлениями: с 25 по 28 февраля шло постепенное повышение атмосферного давления с 751 до 768 мм рт. ст., развеявшее облака[2420]. Обыватели наделяли выглянувшее солнце символическим содержанием, считая его признаком политической оттепели[2421]. Даже консервативно настроенному Б. В. Никольскому, не испытывавшему от революции никакого восторга, 28 февраля передалось приподнятое настроение горожан: «День чудесный, солнечный, — с виду сущий праздник»[2422]. Примечательно, что на солярную символику тех дней обратили внимание представители таких разных историографических направлений, как Э. Н. Бурджалов, Ц. Хасегава, Б. И. Колоницкий, упомянувшие о показательном эмоционально-символическом жесте: 25 февраля женщина подала казачьему офицеру букет красных роз.
Ознакомительная версия. Доступно 67 страниц из 333
