I
– Дальше не поеду.
Острием палки я аккуратно дотрагиваюсь до тяжелой, покрытой сугробом ветки, которая нависает над головой, и мелкая снежная труха тихо осыпается на мое лицо. От этого – целую секунду – приятно. Но кожа у меня на лице красная и горячая: соприкоснувшись с ней, снег сразу тает, смешивается со слезами, соплями и каплями пота.
Взопревший лоб под челкой и шапкой чешется нестерпимо. Шея тоже очень чешется, и уши, и подбородок. У меня шапка-шлем. Такая шапка, из которой торчит только лицо, а все остальное закрыто. Очень кусачая.
Я нерешительно стягиваю ее с головы и замерзшей рукой начинаю отдирать от розовой шерсти маленькие льдистые шарики.
– Ну-ка надень, – говорит отец, – и варежки тоже. Простудишься.
Он даже не смотрит в мою сторону.
Я покорно натягиваю шапку обратно и просовываю руки в варежки. Варежки мокрые от растаявшего снега: я несколько раз падала, и снег попал внутрь.
Естественно, он не смотрит в мою сторону. Ему неприятно. У меня красное, распаренное лицо, а на щеках наверняка большие белые пятна с синюшной окантовкой. Щеки у меня обморожены: каждую зиму, если температура опускается ниже минус пяти – а каждую зиму она обязательно опускается ниже, – на них появляются плотные белые отметины. Это совсем не больно – наоборот, я вообще ничего не чувствую, как будто кожа чужая: потом, в тепле, она размораживается и снова становится моей – опухшей, горячей… По-хорошему, мне вообще нельзя долго находиться на морозе. С обмороженными-то щеками. Но отец хочет, чтобы я занималась зимними видами спорта. Так и говорит: «зимними видами»… А обмороженные щеки? Отговорки. Нытье. Симуляция. Обмороженные щеки? Чушь собачья! Он просто не хочет этому верить. Так же, как не хочет верить тому, что я вообще не гожусь ни для каких видов спорта – ни для зимних, ни для летних…
Осторожно прикасаюсь к щеке варежкой – и, ну да, ничего не чувствую.
Я заметила, что с каждым разом мои пятна становятся чуть больше и держатся на щеках чуть дольше. Когда-нибудь, в один прекрасный день, я приду домой, я попью чай, я согреюсь – а щеки так и останутся чужими. Уродливые бело-зеленые пятна застынут на моем лице. Они всегда будут холодными. Всегда, всю жизнь – холодными. А потом они вообще…
– Хватит реветь, – брезгливо командует отец, – и поехали.
– Дальше не поеду, – повторяю я тихо.
– Поедешь.
– Нет.
– А я говорю: поедешь.
– А я говорю… нет.
– Что мне, оставить тебя здесь?
Он улыбается. Он взбешен.
– Оставь.
– То есть мне уйти?
Над нами – заснеженные еловые лапы, сверкающее морозное небо, свинцовая тишина. Холодно, красиво, противно.
– И он ушел куда-то вбок… – фальшиво напевает отец. – Я отпустил, а сам прилег…
Он задумчиво смотрит вправо – в том направлении, куда уходит наша лыжня, – потом косится на меня. Кажется, действительно прикидывает, не поехать ли ему, в педагогических целях, одному – авось я потащусь следом.
– …Мне снился сон про наш веселый оборот…
У отца в голове целая куча всяких стихотворных и песенных обрывков. Но петь он не умеет. Зря он поет.
– …Он был мне больше чем родня… Он ел с ладони у меня… Тра-та-та-та, тра-та-та-та, тра-та-та-та…
Это фальшивое пение в зимнем лесу звучит так глупо и так беспомощно, что мне сразу становится его жалко – но я все равно не отвечаю, молчу. Сейчас не время для жалости. Он мой противник, у нас борьба. Его раздражение – против моего упрямства. Его отвращение – против моего отчаяния. Его отличная физическая форма – против моей усталости и моих жировых отложений.
– Размазня, – шипит на меня отец, и мне ясно, что победили упрямство, жир и отчаяние. Я победила.
