Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 93
— Котя, что тут написано? — Я показал ему бутылку.
Котя подошел, неприязненно поглядывая на тела.
— Господи, тут четыре трупа, а тебя на выпивку потянуло…Виски, односолодовый, двенадцать лет выдержки… Круто. Давай сюда!
Он сделал крупный глоток прямо из горлышка, закашлялся.
— Значит, читать у тебя получается? — спросил я.
— Если помнишь, то вывеску я тоже прочитал. — Котя вручилмне бутылку. — Она была на русском.
— Что же тут, говорят на одном языке, пишут на другом?
Котя посмотрел на меня с неожиданной иронией:
— Я бы предположил, что эти вот… что они здесь такие жегости, как и мы. И общались на своем языке. Только ты, похоже, этот языкпонимаешь.
— Функционал? — Я пожал плечами. — Не сказал бы, чтопонимаю, но… Ты что делаешь?
Котя прошелся от тела к телу, трогая каждого за запястье.
— Вдруг живы… помогли бы.
— Они убийцы!
— Ну они же теперь не опасны? — Котя развел руками. — Нет,ты их надежно уложил. Кирилл, ну что же ты наделал… Это ведь другой мир!Понимаешь? А мы начали знакомство с ним с преступления… Зря ты их убил…
Он подошел к дальней двери и осторожно заглянул внутрь.Потом вывернулся обратно и обессиленно прислонился к стене. Лицо у него стремительнобледнело.
Подхватив на ходу дубинку, я бросился к нему на помощь.
— Лучше не смотри, — быстро сказал Котя. — Лучше не надо.
Был он белый как мел и в бисеринках пота. Одна капля смешносвисала с носа.
— Зря ты их убил, — повторил Котя. — Так легко. Надо было…надо было помучить.
В общем-то после этого в дверь можно было и не заглядывать.Все стало понятно. Но я все-таки заглянул.
— Твари… — пробормотал Котя.
— Они их пытали, — сказал я. — Соберись. Вот тут как разнадо… пощупать пульс.
9
Бытует мнение, что самым гнусным преступлением на светеявляется убийство детей. Убийство стариков вызывает презрительное возмущение,но уже не будит инфернального ужаса. Убийство женщин также воспринимаетсякрайне неодобрительно — как мужчинами (за что женщин убивать-то?), так иженщинами (все мужики — сволочи!).
А вот убийство человека мужского пола, с детствомраспрощавшегося, но в старческую дряхлость не впавшего, воспринимается вполнеобыденно.
Не верите?
Ну так попробуйте на вкус фразы: «Он достал парабеллум ивыстрелил в ребенка», «Он достал парабеллум и выстрелил в старика», «Он досталпарабеллум и выстрелил в женщину» и «Он достал парабеллум и выстрелил вмужчину». Чувствуете, как спадает градус омерзительности? Первый тип явно былкомендантом концлагеря и эсэсовцем. Второй — карателем, сжигающим каждое утропо деревеньке. Третий — офицером вермахта, поймавшим партизанку с канистройкеросина и коробкой спичек возле склада боеприпасов.
А четвертый, хоть и стрелял из парабеллума, легко можетоказаться нашим разведчиком, прикончившим кого-то из трех негодяев.
Так вот люди в черном явно не были озабочены укреплениемсвоего реноме. В небольшой комнате — я мысленно определил ее как курительную —я увидел три неподвижных тела. Старуха, молодая женщина и мальчик-подросток.
Всему есть свое место и время. Истязаниям пристало творитьсяв пыточных камерах темных подземелий. Среди мягких кресел и диванчиков (будьони хотя бы кожаными, а не из розового шелкового шенилла) и журнальных столиковс хрустальными пепельницами неподвижные окровавленные тела выглядят особенноомерзительно.
А еще — очень тошнотворна смесь запахов хорошего табака исвежей крови…
Повинуясь инстинкту защиты слабого, я первым делом подошел кголому по пояс подростку, привязанному к креслу. Мальчишке было летчетырнадцать-пятнадцать, на возраст невинного ребенка он уже проходил с трудом,но все-таки… А вот привязали его как-то картинно, так тупые злодеи связываютсмелых юных героев в детских фильмах, затрачивая метров десять толстой веревкии совершенно не гарантируя результата. Ноги примотаны к ножкам кресла, руки — кподлокотникам, еще несколько петель вокруг пояса и петля на шее.
И повсюду — кровь. На мешковатых штанах из темно-коричневойткани, на прыщавом мальчишеском лице. Кровь совсем свежая. Но многочисленныепорезы — на лице, на руках, на торсе — уже не кровоточат.
Я осторожно прижал пальцы к сонной артерии. И почувствовалслабое редкое биение.
— Он жив, — удивленно сказал я.
— Чего? — Котя все еще стоял в дверях. — Да из него всякровь вылилась!
— Пацан живой. — Я встал. — Куча мелких порезов, но ничегострашного. Развяжи его и положи на диван…
Сам я отправился к женщине. Та же самая картина: неглубокиепорезы, кровоподтеки. Крови потеряла много, мне показалось, что ковер подногами влажно хлюпает. Но живая.
— Какой идиот завязывал узлы? — ругался Котя, стаскиваяверевки с пацана. — Снять как нечего делать…
— Они не только глупые, они еще и целомудренные, — сказал я,глядя на женщину. — Не потрудились даже одежду снять…
Конечно, в пыточном деле я профан. Но если уж взялся кого-томучить и тыкать ножиком, то разумно вначале жертву раздеть. Во-первых, виднорезультат своей работы. Во-вторых, голый человек уже заранее напуган и унижен.
А тут — с пацана сняли только рубашку, женщину вообще нерискнули раздеть.
У старухи — ей было за шестьдесят, не меньше, — я тоже нашелпульс. Пожалуй, из троицы она была самой колоритной. Если пацан был типичнымподростком, которому в пору рекламировать лосьон от угревой сыпи, женщинапоходила на обычную домохозяйку лет сорока, то старуха скорее напоминаламаститую актрису в возрасте. Я не о внешности, а о том редком типехаризматичных женщин, которые с годами утрачивают внешнюю привлекательность, нообретают внутреннюю силу. Старая, но крепкая; с лицом морщинистым, нофактурным; с седыми, но густыми и ухоженными волосами. Среди русских женщинтакие редкость — обычно они превращаются либо в затюканных, либо в сварливыхбабок. Среди западных тоже, они в большинстве своем мигрируют в сторону бодрыхтуристок в шортах и с фотоаппаратом.
Убрав руку, я в задумчивости отступил от кресла.
Старуху пытали меньше всего. Несколько синяков — будторазмашисто, но неумело били по лицу. Несколько порезов на шее — скорее всегозапугивали, прижимая нож к горлу. Роскошное (но предусмотрительно глухое)платье из шелка цвета морской волны даже не было запачкано.
Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 93
