…Вот сейчас на фронте, у нас есть военный суд, или как его называют «ВТ», который судит бойцов за то, что они отступают без приказания и суд выносит приговор – к расстрелу, как за измену родине, а если рассмотреть здраво, какие же они изменники, если они отступают для того, чтобы спасти свою жизнь….
младший командир 36-й стрелковой дивизии Шеломанов, июль 1939 г.[114]В общей сложности суду военного трибунала были преданы 43 бывших советских военнопленных из 82 вернувшихся – трое перешедших через линию фронта 8-16 июля 1939 г., 38 переданных при обмене на фронте 27 сентября 1939 г. и двое переданных на станции Отпор 27 апреля 1940 г.
Дела красноармейцев, возвратившихся в ходе боевых действий, рассматривались 90-м Военным Трибуналом 57-го Особого Корпуса (позднее 1-й Армейской Группы), даты судебных заседаний не известны, за исключением одного приговора, датированного 13 октября 1939 г.
Дела красноармейцев и командиров переданных при обмене 27 сентября 1939 г. рассматривались Военным Трибуналом Забайкальского Военного Округа в период с 30 октября по 10 ноября 1939 г., причем основная масса приговоров была вынесена 30 октября – 3 ноября.
В судопроизводстве по делам бывших военнопленных Военные Трибуналы руководствовались Уголовным Кодексом РСФСР редакции 1926 года с изменениями и дополнениями, внесенными постановлениями ЦИК СССР в 1927-38 годах и опубликованными в соответствующих выпусках Собрания узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства (СУ РСФСР). В соответствии с действовавшим законодательством к военнослужащему, попавшему в плен, могли быть применены две статьи – Статья 58 часть 1 (измена родине) и Статья 193 часть 22 в формулировках, действительных на октябрь 1939 года:
Статья 58 часть 1а
Измена родине, т. е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу караются – высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах – лишением свободы на срок десять лет с конфискацией всего имущества.[115]
Статья 58 часть 16
Те же преступления, совершенные военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества.
Статья 193 часть 22
Самовольное оставление поля сражения во время боя, сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой, или отказ во время боя действовать оружием, а равно переход на сторону неприятеля, влекут за собой – высшую меру социальной защиты с конфискацией имущества.
При этом однако, по смыслу закона наказывалась лишь сдача в плен «не вызванная боевой обстановкой». Разъяснение к этой статье, опубликованное Наркоматом Юстиции в 1928 году, недвусмысленно определяло: «…в известных случаях обстановка на поле боя может сложиться так, что сопротивление по существу представляется невозможным, а уничтожение бойцов бесцельным. В этих случаях сдача в плен является актом допустимым и немогущим вызвать судебные преследования».[116]
Трактование и практическое применение трибуналами перечисленных выше статей Кодекса существенно различалось. Безусловно, и прокуратуры, и военные трибуналы, по своей сути в любом случае являлись инструментом управления армией в руках военно-политического руководства и, в целях единства этого управления, должны были действовать согласованно. Соответственно, при декларируемой независимости, в реальности от них ожидалось выполнение рекомандаций или прямых указаний военного командования, политотдела и особого отдела фронтового (окружного) или армейского (корпусного) уровня. На практике, однако, взаимодействие военных прокуратур и трибуналов с местным командованием было достаточно сложным.
До середины июля 1939 года проблемы «что делать с возвратившимися пленными» перед прокуратурой и военным трибуналом 57-го особого корпуса не стояло. Первые аресты по таким делам были произведены 10–17 июля, однако в этот период трибунал и прокуратура были перегружены делами самострельщиков и беглецов с поля боя. Затем, в результате конфликта с командованием корпуса, был отстранен от должности прокурор корпуса военюрист 1-го ранга О.Д. Хуторян и его сменил военюрист 1-го ранга А.И. Митин. В результате этого следствие по делам арестованных Хуторяном бывших военнопленных Хутакова, Бондаренко и Пехтышева затянулось и их дела были переданы в трибунал только по окончании боевых действий.
К этому времени прокуратура и трибунал получили «генеральную линию» в вопросе отношения к бывшим военнопленным, сформулированую приехавшим на фронт 8 августа начальником ПУ РККА Л.З. Мехлисом. В соответствии с его требованиями политические органы РККА в лице политотдела 1-й Армейской Группы усилили разъяснение значения военной присяги и постановлений правительства о каре за измену Родине: «Твердым голосом мы сказали, что тот, кто сдался, или попал в плен, тот предатель. Он губит себя, свою семью, имя его будет проклято семьей, детьми, народом».[117]Естественно, реакция на «твердый голос» в частях была негативной. Так, после того как на общем построении 6-й эскадрильи 150-го скоростного бомбардировочного полка инструктор политотдела напомнил личному составу о постановлении ЦИК СССР от 8 июня 1934 года «О дополнении Положения о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления) статьями об измене Родине», исполняющий обязанности командира звена старший лейтенант Георгий Черников говорил: «собакам делать нечего (нецензурная брань), на что оно нужно это постановление, об этом и так все давно знают».[118] Высказывание было квалифицировано как антисоветское, однако никаких репрессий не последовало; более того, после окончания боевых действий Черников был награжден Орденом Красного Знамени. Его война, начавшись на Халхин-Голе, закончилась в 1945 году в Германии…
