«Месяца 3–4 назад я слышал, что командир 32 дивизии Берзарин арестован. Я и другие считали, что это так и должно быть и вот почему:
1. Берзарин был порученцем у Федько не один год, и его в то время считали подхалимом. Он подхалимом и остался — это подтверждает его б. комиссар Тентов.
2. Берзарин благодаря протекции врагов Федько, Балакирева, Могон скакал, как блоха, добиваясь высокого положения, а именно:
по ходатайству Федько он назначен командиром 77 полка.
Примерно через год, по ходатайству врага Балакирева был назначен начальником 2-го отдела штаба Примгруппы.
Не прошло и года, при участии Могона и Федько — он назначен командиром 32 дивизии.
Будучи в ОКДВА, я слышал удивление быстрой карьере Берзарина всех, кто его знает. И приписывал это его подхалимству и непосредственно его любимчику Федько. Причем никто о нем, как о хорошем работнике, не отзывался. Враги его нахваливали, в частности, я знаю — Могон.
Говорили о Берзарине и так: “Берзарин пошел в гору после того, как он всеми правдами и неправдами достал и оборудовал для Федько мягкий салон-вагон”.
Сегодня я слышал от дальневосточников, что Берзарин назначается командиром на сугубо ответственное направление на Посьет.
Считаю своим долгом высказать сомнение в его политической преданности. У меня о Берзарине сложилось мнение, как о подхалиме и участнике в делах врагов.
Считаю необходимым поставить Вас об этом в известность.
Полковник… (фамилия вымарана тушью)». Донос датирован 14 декабря 1938 года.
Зарегистрирован в ГУК за № 00048.
Оригинал доноса Берзарин увидел впервые. Но никогда не забыть ему зиму 1938/39 года. Его тогда терзали немилосердно. Анонимки вопили: «Распни его!» Николай Эрастович все же тогда остался цел и невредим и даже не был уволен из армии. Но удары по его авторитету давали о себе знать. Приходилось объясняться по всем пунктам нелепых «обвинений». Берзарина даже несколько удивило то, что в Иркутске, Хабаровске, Уссурийске нашлись порядочные люди, которые не побоялись дать о нем положительные отзывы. Это его спасло. А вот у Константина Рокоссовского, Александра Горбатова, Кирилла Мерецкова и других генералов получилось хуже. Их тогда никто не защитил, пока не вмешался начальник Генерального штаба Жуков. Он помог им выбраться из гулаговских застенков на свободу.
Берзарин вернул полковнику-кадровику темно-синюю папку, отягченную подлым наветом, тот посвятил его в «тайны мадридского двора». Сказал, что до подписания приказа о назначении его, Берзарина, на пост командующего армией состоялся разговор у начальника Генштаба Жукова и у самого наркома. Жуков сказал маршалу, что за него, Берзарина, он может поручиться. Сказал: «Смелый, решительный командир. Армию ему можно доверить вполне». А насчет того злосчастного навета Жуков выразился так:
— Цидулок нам еще насочиняют. Напакостят. Фактически помогают Гитлеру. «Пятая колонна».
Полковник Пивень не сразу убрал берзаринское досье в сейф. Он заговорил о новом в кадровой политике. Передал Берзарину слова Е. А. Щаденко о том, что прежде некоторые командиры, в расчете на карьерный рост, или ради красного словца, раздували в анкетах свои прошлые «заслуги», особенно революционные. Они приписывали себе то, чего не было. А сочинители наветов используют хвастовство, атакуют.
— Начальство наше советует таким фантазерам заново переписать свои анкеты, убрать вранье, — сказал полковник. — Вот, например, в автобиографии генерал Конев написал, что он вышел из крестьянской среды, из семьи бедняка, сельского пролетария. А потом из доносов выяснилось, что у его деда была бакалейная лавка, был большой дом. Потому-то Ваня и окончил земское училище. И вот Ивану Степановичу пришлось пересочинять свое жизнеописание в духе социалистического реализма.
Николай Эрастович, слушая кадровика, подумал:
«Слава богу, ко мне это не относится. Я не революционер. До армии состоял учеником в типографии. Там, вместе со всеми печатниками, ходил по праздникам на митинги, демонстрации. Слушал горлопанов, пел боевые песни, хватал и раздавал толпе листовки и прокламации. Приходили к нам в цех люди с улицы, чаще всего, чтобы раздобыть подходящей бумаги для самокруток. Вместе с бумагой мы дарили им агитки.
Понимаю, что подобная детская самодеятельность не есть сотворение пролетарской революции».
Берзарин помнил содержание собственной биографии, написанной в 1936 году, которая подшита в досье. А написал он тогда следующее:
«…В забастовках, стачках активного участия не принимал, на рабочие демонстрации ходил, и обе революции прошли у меня на глазах, активно собирал листовки, разбрасываемые по городу, и передавал рабочим, матросам и солдатам…»
— Вам, товарищ генерал, — сказал полковник Пивень, — нет необходимости перелицовывать свое жизнеописание. И это очень хорошо. Именно за правдивость, за профессионализм, за мужество вас ценит руководство.
Сообщение полковника-кадровика отчасти разогнало мрачные мысли Николая Эрастовича. От них не осталось и следа, когда он услышал, что есть возможность познакомиться с Александром Корнейчуком[27] и Вандой Василевской. Они придут в наркомат, им нужны какие-то материалы по армейской тематике. Затрещал телефон, кадровик поднял трубку, и Николай Эрастович понял, что гости уже в приемной управления.
Корнейчук! Николай Эрастович как-то видел на хабаровской сцене его пьесу «Гибель эскадры». Вещь ценная. Что касается Ванды Василевской, то ее имя в Советском Союзе знали. Польскую писательницу, приехавшую в нашу страну, приняли радушно. Варшавянка стала своей…
