Надежда, я вернусь к тебе, Когда трубач отбой сыграет, Когда трубу к губам придвинет И острый локоть отведет...
Мне кажется, это о многих из нас. И о ребятах из «Каравеллы». И о Темчике...]
Почему я все-таки не написал повесть «Однажды играли...»?
Тут причины прежде всего «литературно-технического» свойства. Сам виноват.
Дело в том, что обдумывалась она долго, и я в своем нетерпении во многом растащил ее по другим повестям (как, говорят, Паустовский растащил свой почти готовый роман «Коллекционер»; иногда приятно сравнивать себя с классиками).
Зою Корнеевну я сделал матерью Фаддейки в «Оранжевом портрете с крапинками» (и в какой-то степени матерью Салазкина в «Бронзовом мальчике»). О вечерних играх (правда, без трубы) много писал в «Шестой Бастионной».
Историю ночного путешествия я перенес в повесть «Тридцать три — нос утри», сделав ее там сновидением. Да она и есть смесь реальности, снов и фантазии. И где что — мне теперь трудно разобраться самому. Да и не надо, наверно. Самое бессмысленное и неблагодарное дело в литературе — насильно расчленять реальность и фантазию...
«Романтику трубача» я перенес в роман «Бронзовый мальчик».
О сгоревшей уборной (во имя большей документальности) рассказал в повести «Мой друг Форик...»
Да и сам Темчик незаметно просочился в образы Ивки («Бабушкин внук и его братья») и Зорко («Взрыв Генерального штаба»). Так что пришлось бы повторяться. За повторения меня и без того ругали неоднократно. Хотя я и помню слова К.Г.Паустовского, что не надо бояться повторений, но...
Особенно бессовестным повторением была бы история с пластинкой и сломанным патефоном. Где я только не писал о патефонах, граммофонах и старых пластинках! «Битанго», «Золотое колечко...», «Кораблики», «Пистолет капитана Сундуккера», «Голубятня на желтой поляне»... Всего и не вспомнишь. Удержаться было очень трудно. Любовь к патефонному волшебству я впитал в себя с первых лет жизни...
ПАТЕФОННАЯ МАГИЯ
Да, это действительно была магия. Сила, завораживающая душу.
Помню себя еще совсем малышом, переживающим томительное ожидание: к сестре и брату должны прийти гости, будет вечеринка, на которую принесут патефон. И вот его приносят: темно-синий, голубой, зеленый или коричневый чемодан. А иногда и праздничнокрасный, как флаги первомайской демонстрации. (Мама говорила, что в довоенные годы у нас тоже был такой, но его унесли, когда обокрали квартиру — еще до моего рождения; как я ненавижу этих воров!)
Мне разрешают сесть на стол рядом с патефоном (попробовали бы не разрешить! — сразу будет такой рев!). Щелкает плоский никелированный замочек. Медленно, с тихим скрином поднимается и замирает в наклонном положении крышка. А из недр этого раскрытого чемодана — как широкий выдох — вылетает восхитительный, специальный «патефонный» запах...
Даже сейчас, когда я открываю старый коричневый патефон, купленный в комиссионке, я вдыхаю тот же запах... Вообще-то это смесь застоявшихся ароматов клея, коленкора, чуть поржавевшего железа (из недр внутреннего рупора), сукна на диске и тому подобного. Но все вместе — именно патефонный запах. Тот же, что в давнем детстве. И я, зажмурив глаза, вмиг становлюсь маленьким, переношусь на широкий обеденный стол к предмету своего обожания.
Меня в патефоне восхищает и радует все: блестящие рычажки тормоза и регулятора скорости, сверкающий обод круга, суконное покрытие этого круга (обязательно тех же тонов, что и патефон, только посветлее)...
