Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 96
выдохнула, стараясь успокоиться. Глядя из окна на февральское утро, залитое серым светом, Лотта не понимала, взволнована она или испугана.
Глава одиннадцатая
Иоганна
Сентябрь 1937
– Когда ты расскажешь родителям о нас с тобой?
Голос Франца был тихим, но настойчивым. Иоганна смотрела на зеленовато-голубую ленту реки, огибавшую город, и молчала. Был солнечный день, они брели вдоль Зальцаха, последнее летнее тепло витало в воздухе, напоминая о золотых днях. Ещё месяц, и выпадет снег, думала Иоганна, а завтра будет служба, и Лотта станет послушницей. Прошло полгода с тех пор, как она поразила всех, объявив о своём решении уйти в монастырь, и Иоганна даже не думала, что будет так тосковать по сестре, которую в ближайшие несколько лет, если не больше, сможет видеть лишь урывками. Она скучала по смеху Лотты, её жизнерадостности, словно солнце, освещавшей всё вокруг. Без Лотты дом стал пустым и холодным.
– Иоганна, – Франц крепко сжал руку спутницы, так что ей пришлось остановиться, – ответь мне. Я терпелив. Я стараюсь оставаться спокойным. Но когда?
– Франц… – Иоганна понимала, что не может назвать ни одной разумной причины. Прошло девять месяцев с тех пор, как он поцеловал её у рождественской ёлки – девять месяцев тайн, и мимолётных поцелуев, и ожидания. Но она так и не призналась родителям и не позволяла признаться Францу.
– Это потому что я еврей, да? – спросил он, и в его голосе зазвучали мрачные ноты. – Я бы не стал тебя винить, учитывая, как обстоят дела – и с каждым днём всё хуже.
Иоганна покачала головой, чувствуя вину и раздражение.
– Тебя это волнует больше, чем меня. – Собственно говоря, это было не совсем так. Она тоже переживала, правда, не из-за того, что Франц был наполовину евреем, а из-за того, что не был католиком, но не знала, как ему объяснить.
– Меня? – Его голос стал жёстким, он пристально посмотрел на неё, сузив глаза от яркого света. – Знаешь, Биргит мне рассказала о том, что ты говорила.
– А что я говорила? – От его проницательного взгляда Иоганне стало не по себе. – Что я такого сказала? И когда?
Франц не сводил с неё взгляда, в котором не было злости, но было что-то другое, ещё страшнее, чем злость. На Иоганну нахлынули страх и чувство вины, и она сама не знала, почему.
– Когда назвала точильщика ножей еврейским идиотом.
– Точильщика ножей… О Господи! – Тревога и чувство вины так же резко ушли, сменившись обидой, такой усталой, что Иоганна даже не могла как следует разозлиться ни на себя, ни на сестру. – Это было ещё до того, как мы познакомились, и я в любом случае ничего такого не имела в виду.
– Но сказала.
– По поводу Яноша Панова, который и впрямь глуповат! – Она вспыхнула при мысли о том, что пытается себя оправдать. – Говорю тебе, я не хотела говорить о нём гадости. В порыве чувств у нас всех порой вырываются неосторожные слова. Видимо, я тогда злилась из-за чего-то ещё. – Иоганна покачала головой. – Зачем Биргит вообще тебе это рассказала? – Нет, она всё-таки злилась, и злилась на сестру. Зачем она это рассказала Францу, если не затем, чтобы вызвать у него неприязнь к Иоганне?
– Она спросила, как я сюда попал. Я рассказал ей то же, что и тебе, о профессоре Шлике и обо всём остальном.
– И кончилось той историей про Яноша столетней давности? – удивилась Иоганна. – Да она просто завидует.
– Завидует? – Франц поднял брови. – Ну нет, у неё, полагаю, свой секрет того же рода.
– И что, она с тобой им поделилась?
– Не совсем… но почему мы вообще обсуждаем Биргит? – Он притянул её к себе, и она неохотно обняла его, всё ещё цепляясь за желание как следует разозлиться, пусть и угасающее. – Иоганна, я тебя люблю. Я хочу быть с тобой. Когда ты расскажешь о нас родителям?
Она закрыла глаза, когда он прижал ее к себе. Он уже стал таким родным – грубая шерсть его пальто, его запах – пряный аромат лосьона после бритья и разгорячённой кожи.
– Скоро.
– Думаю, твой отец уже всё понял или, по крайней мере, догадывается. Как не понять? Он часто видит нас вместе. – Он погладил её подбородок, улыбнулся, внимательно и насторожённо изучая её лицо. – Если дело не в том, что я еврей, то в чём же?
Иоганна пыталась ответить на этот вопрос хотя бы самой себе, но её чувства были такими запутанными.
– Не знаю, – наконец ответила она. – Я… – Она помолчала, преодолевая необходимость признаться и себе, и Францу в том, что ей было так неприятно признавать. – Я боюсь.
Он погладил её по щеке, его улыбка стала нежной, взгляд – обеспокоенным.
– Чего ты боишься?
Она покачала головой, не в силах продолжать этот разговор. Она боялась рассердить или разочаровать родителей тем, что влюбилась в человека, который не исповедовал их веру, неважно, был ли он евреем. Но ещё больше боялась заявить о своих чувствах миру, когда не могла довериться чувствам Франца. Боялась собственных чувств, их глубины и силы, осознания того, что если он оставит её, она будет полностью раздавлена горем. Может быть, она уже не сможет стать прежней, и ей была противна мысль, что она навсегда останется такой уязвимой. Такой слабой.
– Иоганна… – всё так же нежно глядя на неё, он вздохнул. – Если не сейчас, то когда же? Мы уже почти год таимся и прячемся. Я хочу рассказать о своих чувствах твоей семье. Я хочу рассказать всему миру.
– Правда? – выпалила она, прежде чем подумать о том, что стоило бы смягчить слова и тон. – Ты правда этого хочешь?
Он нахмурился.
– Я когда-нибудь давал тебе повод во мне сомневаться?
Иоганна молча и неохотно покачала головой. С того рождественского поцелуя и до этого дня Франц был таким добрым, нежным, заботливым. Разве она могла в нём сомневаться? И всё же она сомневалась и понимала, что проблема в ней самой. Она и впрямь была похожа на мать – уклонялась от ласки, не верила ни словам, ни поцелуям. И почему? Потому что не в силах была поверить в простоту и искренность его чувств. Любовь не могла достаться ей так легко.
– Прости… – прошептала она и, к своему ужасу, увидела, что черты лица Франца вдруг стали суровыми и совсем незнакомыми.
– Вечно ты просишь прощения, – бросил
Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 96
