Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 93
сверкнул улыбкой.
Нет, Лекс точно не вариант. Нужно отделять рабочую жизнь от личной. Лучше сфокусировать внимание на мимолетных, ничего не значащих связях. Они все равно что полевые цветы у дороги – их срывают, чтобы на миг насладиться ароматом и тут же забыть. И никаких душевных терзаний!
В последние несколько месяцев я вдруг обнаружила у себя талант – и интерес – к отношениям без обязательств. Нейтан знакомил меня со своими друзьями из числа гетеросексуалов и пока неопределившихся; и с теми, и с другими было одинаково интересно. Мне даже начала нравиться туманная двусмысленность нью-йоркских свиданий.
Я развлекалась, гадая, напишут ли они еще; а если писали – думала, стоит ли отвечать и как долго игнорировать сообщение. Два часа? Два дня? Мне нравилось отсутствие каких-либо ожиданий. Никто не оставался на завтрак, никто не строил планов дальше следующей недели. Единственной определенностью было то, что мы точно не собираемся «жить долго и счастливо и умереть в один день». Ну а Лекс? Лекс – всего лишь нелепая фантазия, обманчивый мираж, твердила я себе.
В конце концов все пришвартовались у бара. Было по-настоящему весело, и я начала беспокоиться о завтрашнем похмелье. Несмотря на все мысленные увещевания, я поймала себя на том, что думаю о Лексе: смотрит ли он на меня? Не его ли взгляд ласкает мне шею, лицо? «А ну прекрати!» – велела я себе. На меня вдруг накатила дикая усталость. Я выудила свои пальто и шарф из-под кучи одежды возле пинбольного автомата, надеясь ускользнуть незамеченной. И вдруг послышался знакомый голос:
– Стиви! Только не говори, что уходишь!
– Боюсь, мне пора. Уже поздно, – ответила я. – А вы, детишки, веселитесь дальше.
Тогда Лекс поманил меня рукой.
– Да брось, иди сюда!
Поколебавшись, я вновь направилась к бару, взяла протянутую Лексом водку с тоником и опустила сумку на пол.
Двадцать один
Я кладу возле ванны полотенце и ватные шарики, пробую воду пальцами, а затем осторожно опускаю Эша в детский шезлонг. Я начала купать его каждый вечер, хотя все в интернете говорят, что трех раз в неделю вполне достаточно. Эшу вроде бы нравится – по крайней мере, он почти не плачет, – и мне тоже. Это единственная предсказуемая часть дня: Эш спит и ест, когда ему вздумается, несмотря на все мои попытки наладить режим, но время принятия ванны контролирую я. И между прочим, у меня неплохо получается. Так что теперь каждый вечер, ровно в семь, мы здесь.
Протирая Эшу животик мокрой ватой, я вспоминаю, как Мира купала Беатрис, когда я пришла познакомиться с малышкой. Каким рискованным предприятием показалось мне это тогда! Какой огромной – родительская ответственность!
Именно Беатрис разожгла во мне искру материнского инстинкта; благодаря ей мое смутное желание иметь ребенка приобрело отчетливость.
Несмотря на все, что случилось в Нью-Йорке, и медленное угасание нашей дружбы, Мира назначила меня «феей-крестной». Моя первая встреча с Беатрис состоялась накануне церемонии имянаречения[27].
Взглянув в ее светло-карие глаза, я увидела Миру. Сразу было ясно, чья это дочь.
– Вылитая ты! – сказала я.
– Правда? А по-моему, ничего общего.
– Любовь слепа.
– Но ей определенно нравишься ты! Как я и предполагала.
– Да ей сейчас, наверное, все нравятся.
– Ничего подобного! Знаешь, как она орет, когда приходит сестра Пита? Даже неловко становится.
Я взяла Беатрис за ручку. Она посмотрела на меня и улыбнулась.
– Мира, прости, что я так долго не приезжала!
– Да брось, Стиви! Я понимаю, как тебе там нелегко. Вертишься как белка в колесе. Главное, что ты приехала на церемонию.
– Надеюсь, его там не будет? – спросила я.
– Ты про Уилла? Конечно, нет! Я бы ни за что так с тобой не поступила. Будут лишь родственники и ближайшие друзья.
– Но вы с ним еще общаетесь?
– Я – нет. Только Пит.
– Я слышала, он женился.
– О боже, так ты знаешь! Прости, у меня не хватило духу тебе сообщить.
– Да не волнуйся ты так! Столько лет уже прошло – года три, не меньше. В конце концов, я сама виновата – нечего было подсматривать за ним в соцсетях.
Церемония имянаречения проходила в пабе; у открытого окна танцевали на ветру воздушные шары. Держась в стороне от знакомых, с которыми давно не поддерживала связь, я слышала обрывки разговоров о начальных школах, детских садах и переезде за город.
Затем Мира передала мне Беатрис; обняв меня за шею пухлыми ручонками, малышка принялась играть с моими ушами. Я строила ей рожицы, и она смеялась. Пит вручил мне бокал шампанского и произнес тост:
– За тебя, Фея-крестная!
И я сразу расслабилась.
Мира, Пит, двое его друзей и я передавали Беатрис друг другу, словно посылку или подарок, и каждый обещал вести и направлять ее по жизни. Я как будто слышала мысли собравшихся: «Оставь в покое бедного ребенка! Чему ты его научишь? Пользоваться приложением для знакомств? Заказывать еду навынос?» Переминаясь с ноги на ногу, я произнесла заученные фразы и, как только ритуал окончился, метнулась к бару.
На следующее утро, сидя в автобусе, который со скрипом тащился вдоль одинаковых эдвардианских[28] домов из красного кирпича – улица за улицей, улица за улицей, – я думала, каким величественным, напыщенным и громким показался мне Лондон, когда я переехала сюда ради учебы в университете. Теперь он скорее напоминал образцово-показательную деревушку, куда мама возила меня на мой шестой день рождения; лабиринт из дорог, обсаженных деревьями, похожими на соцветия брокколи. Дорог, где царило безмолвие, лишь изредка прерываемое криками дроздов да чириканьем воробьев. Словно все вокруг погрузились в летаргический сон.
Во время посадки на поезд до родительской фермы случилось нечто необъяснимое. Я вдруг почувствовала какое-то натяжение, будто горловина свитера попала в застежку цепочки. Прислонясь головой к стеклу, за которым проносились игрушечные лондонские пейзажи, я закрыла глаза и стала думать о Беатрис. Казалось, меня привязали к ней бесконечной красной лентой. Клянусь, я видела из окна поезда, как она все разматывается и разматывается позади.
Мама встретила меня на станции и повезла по узким, до боли знакомым проселочным дорогам.
– Лучшее время года! – сказала она.
Кивнув, я опустила стекло и с наслаждением вдыхала густые ароматы полевых цветов, крапивы и навоза.
Мама постарела. Пока я жила в Нью-Йорке, она была для меня фотографией в деревянной рамке на прикроватном столике, сделанной еще десять лет назад на свадьбе Ребекки. В малиновом костюме и шляпке-таблетке того же цвета, мама стояла у свадебного шатра, украшенного флагами,
Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 93
