Не зря Ульянов, в скобках Ленин(Н. Крупская – его жена),Не ведая ни сна, ни лени,Садил детей колени на…Когда на Ленинских горахОни по вечерам сидели,Когда на будущее – ах! —Они без устали глядели…Когда Людвиг вокруг звучал —Соната, номер двадцать третий, —Их ум в грядущем различалРитм марширующих столетий,Чьи дети, ножек не жалея,Идут ко входу Мавзолея.
«Скарамох» Букашкин игнорировал правила и заново изобретал действительность. Сейчас сказали бы – дауншифтер, но тогда таких слов не знали, как и многих других, непременно вдохновивших бы старика на новые вирши. А какой была бы его страница на фейсбуке (обязательно была бы!) – можно только мечтать.
Самое главное – мечтать. Мечты обязательно исполняются – жаль, что чаще всего после смерти.
Летом 2015 года бесконечностью уже и не пахнет – все вокруг готовятся не то к началу войны, не то к концу света. Великая трагедия – и великое счастье человека в том, что годы меняют только его внешность: разрисовывают лица морщинами, как досочки – красками, ссутуливают плечи, отбирают молодость, но внутри мы всё те же, какими были в шестнадцать лет.
Кем они были, Коляда и Букашкин, для той давнишней девочки, которая преследовала «Картинник» и, жмурясь от страха, ждала ответ из редакции «Урала»?
Кем они стали для меня?
Постоять на разрушенных ступеньках ДК имени Свердлова – потом пройти через площадь 1905 года, стараясь не смотреть на новый «Пассаж». Пересечь улицу 8 Марта, спуститься к Плотнике и вспомнить, как это было страшно – впервые прикоснуться кистью к доске.
Слева – музкомедия, справа – оперный, вверх по проспекту – мой любимый «Коляда-Театр». Сегодня играют «Амиго». Николай Коляда сияет как солнце, подписывая программки.
Зрители будут вначале смеяться, потом – плакать, после чего им разобьют сердце и, на прощанье, скажут со сцены главные слова:
– Думайте о радости, только она остаётся, только она одна, слышите?!
А больше и нет ничего, кроме радости.
Разве что тысяча важных мелочей.
Весёлый бог работы
1, 3 Белла Дижур – муза поэта, мать скульптора
2, 4, 5 Эрнст Неизвестный – мастер, вернувшийся с того света
1
Когда показали ребёнка, она заплакала – носик у малыша был свёрнут набок. В буквальном смысле слова лежал на щёчке. «А если такой и останется?!»
– Это потому, что я спала на животе? – не оставляла в покое врачей, покуда сердобольная медсестра не присоветовала:
– Поглаживай в другую сторону – выправится.
Так и произошло. Вылепила, как скульптор, новый носик.
Муж был в отъезде, увидел сына только через два месяца – и она первым делом спросила:
– Ничего особенного в нём не замечаешь?
– Замечаю, – улыбнулся Иосиф. – Отличный парень!
Шёл двадцать шестой год века и лишь двадцать третий – её собственной жизни. В сказках живут по сто лет, но и у них в семье были долгожители. Например, та старая родственница, к которой её водили в гости ещё на Украине: спрашивали, если бабушка старше тебя на сто лет, а тебе пять, посчитай, сколько исполняется бабушке? Она бойко отвечала: сто пять! И не удивлялась – как будто так и должно быть, чтоб дольше века длилась жизнь.
Сейчас, убаюкивая малыша, она смотрела в окно свердловской квартиры и вспоминала другой свой любимый город – Ленинград. Новый век привольно тасовал людей и города, хотя, впрочем, в её случае благодарить нужно было не век, а… железную дорогу. Самые важные для неё вещи по какой-то причине были связаны с поездами, да и жить она станет впоследствии в Железнодорожном районе – вот и гадай, случайно или нет.
Родилась она в Киевской губернии – в селе Белозёрье близ Черкасс. Отец работал на строительстве железных дорог (они появились в её судьбе задолго до рождения) на Урале и дома бывал лишь наездами. Но когда началась война, оставлять семью без присмотра стало опасно – поэтому в 1914 году отец перевёз всех своих в Екатеринбург. Это был первый большой город в её маленькой жизни: правда, на главной площади уже не стоял Богоявленский собор, да и памятник Александру II убрали с постамента и оттащили к набережной городского пруда. Царь лежал на спине, как надгробная статуя, а на чугунном теле без всякого почтения сидели гуляки: кто курил, кто любовался закатом, – почему бы и нет? Говорили, что потом царя сбросили в пруд, – она не могла сказать точно, было такое или нет. Вскоре на месте свергнутого императора появилась беломраморная мужская фигура – памятник Освобождённому труду. В некотором смысле – родной внук императору-освободителю, но среди горожан новую статую прозвали без затей – Ванька Голый. А ведь прекрасная была статуя, выразительная, полная своеобразия… Всего лишь часть грандиозного замысла: «Освобождённый труд» представлял одного из сбросивших цепи рабов, которые должны были окружать фигуру Карла Маркса. Выдающийся скульптор Эрьзя просто не успел воплотить ту идею в жизнь – ему пришлось покинуть вначале Свердловск, потом Россию, а когда он в конце концов вернулся на родину, то занимали его уже совсем иные образы…
Степан Дмитриевич Эрьзя имел фамилию Нефёдов – псевдоним же свой взял в честь этнической группы, принадлежностью к которой гордился. Усы и хмурый лоб придавали ему сходство не то с Горьким, не то с Ницше, а характером ваятель был изрядный оригинал – мечтал, помнится, переделать природные горы в монументы.
