«Увы, все кончено! Горе мне, горе!Дети мои малые стали сиротами.Где же ты, мой любимый?Куда ж подевался, мой дорогой?Неужели тебя поглотили бездны морские?Неужели ты стал кормом акул и осьминогов?Ой-гу, ой-гу!Жизнь моя несчастная!Горькая доля вдовы!»
Старик Ём оборвал свою песню и усмехнулся на одну сторону.
— Ха! Ну и шуточки! — бросил кто-то из толпы.
Моряки гурьбой ввалились в барак и дружно уселись вокруг стола. Развели костер и поставили варить ужин. Из кастрюли, в которой варилась уха из камбалы, исходил запах, разжигавший аппетит. Незаметно спустилась ночь и накрыла их непроглядным мраком. За стенами беззащитного рыбацкого барака неистово бушевали ветер и море, так что порою казалось, что снаружи ревели гигантские монстры и рвались вовнутрь барака.
Гиду вместо ужина выпил пару стаканов рисовой браги макколи и теперь лежал с папиросой в руках, размышляя об Ённан, которая сегодня вышла замуж:
— Сука! Лучше б я убил тебя! — желание убить Ённан не покидало Гиду с тех пор, как он узнал о ее связи с Хандолем.
На самом же деле, пока аптекарь Ким не спросил, хотел бы он взять Ённан в жены, молодой моряк не мог допустить и мысли о том, чтобы жениться на ней, ведь он был ей не ровня. Но, получив заманчивое предложение от аптекаря, Гиду тайно торжествовал и уже строил планы на будущее.
— Ты еще заплатишь за свою красоту! — вскочил Гиду и, смяв сигарету, бросил ее. Нои этого ему было мало, чтобы излить свой гнев. Из-за мужского честолюбия Гиду не сказал аптекарю и слова, что, несмотря на скандал с Хандолем, он мог бы жениться на Ённан. В то же время он был обижен на аптекаря за то, что тот поступил с ним весьма несправедливо, не сообщив о своем решении выдать Ённан за другого.
— Понятно, что отцу уже больше ничего не оставалось. А я‑то что молчал? Я, значит, сам виноват? — сожалел Гиду. Только после свадьбы Ённан он стал постепенно осознавать свое положение.
— Капитан! Скорее сюда! Опять дерутся! — К Гиду прибежал запыхавшийся мальчик-слуга.
— Ну и пусть! Что мне до них! Пусть перебьют друг друга! — грубо бросил Гиду, снова затягиваясь сигаретой.
— Так они ж горящими головешками дерутся-то! — раздувая ноздри, не унимался веснушчатый мальчик-слуга.
— Не хватит головешек, дай им весла! — выпустив дым из носа и не меняя позы, сказал Гиду.
— Некому остановить! Они ж друг друга прибьют!
— Да что за черти там схватились-то?
— Рябой и Ким! Они играли в карты, а рябой сжульничал. Вот и завязалась драка.
— Вот и черт с ним, — медленно встав, сказал Гиду и, расправив свои широкие плечи, вышел.
Во дворе два моряка наотмашь бутузили друг друга. Подойдя к дерущимся и особо не разбираясь, кто виноват, Гиду дал Киму сильнейшего пинка под зад, а рябого ударил кулаком в лицо. Одним махом повалил их на землю, но этим дело не закончилось. Гиду разъярился так, что уже не мог остановиться и продолжал жестоко избивать рыбаков. Он не только изливал свою ярость, но и разряжал на них свое раздражение и кипящую злость за свои неудачи.
— Ты, сукин сын! Да чтоб тебе…
Рябой с разбитым в кровь глазом извивался под ударами на земле.
— Сукин ты сын! Мне ли не знать тебя?! Все знаю! Да тебе только гнить за решеткой! Будь ты проклят, вор несчастный! — утирая рукой окровавленный нос, выругался Ким в сторону рябого.
Гиду же в бешенстве, схватив песок, бросил его в лица распластанных на земле рябого и Кима:
— Щенки! Заткнитесь! — крикнул Гиду в сторону стонущих моряков, затем развернулся к толпе зевак и в приступе гнева заорал на них: — Что рты разинули?! Не видали драк, что ли?!
— А что есть еще интереснее драки? — выкрикнул из толпы какой-то пьянчужка, еле стоявший на ногах.
— А кто мне заплатит? — протиснулась сквозь толпу женщина, продававшая выпивку.
Этим все и закончилось.
