Маленькие детки – маленькие бедки
Вспыхивали и гасли конфликты, совершались налеты и ликвидировались налетчики, появлялись и банкротились магазины. Обычная жизнь большого портового, залитого солнцем и засыпанного степной пылью города. Росли дворовые дети.
Фердинандовна орала на свою младшую Риту:
– Шо значит не буду?! Кто тебя спрашивает?! Эй! – она вышла на галерею. – Кто тут у нас христиане?!
Выглянули Муся, Фира, Ваня, из-под лестницы вылез заспанный Макар.
– А шо надо? – спросил он.
– Пост есть сейчас?
– Какой пост? – удивился Макар. – Июль месяц! Петра и Павла неделю назад было.
– Вот! Вот слышала?!
Рита, закатив глаза и сцепив руки за спиной, стояла рядом с Гордеевой и всем отроческим трагизмом ее игнорировала.
– И шо стряслось, мадам Гордеева?
– Эта коза не хочет жрать мяса!
– Так несите сюда!
– Шо сюда – она говорит, шо она теперь вегетарианка!
– Я читала в «Одесском листке», – отозвалась Полонская, – шо то отлично для очищения организма.
– Клистир отлично для очищения организма, – прошипела Гордеева.
– Сдохнешь от слабости, дура! – она вынесла миску жаркого и сунула ложку к лицу Риты. – Жри давай!
– Лев Толстой мяса не ел!
– И сдох! – Елена со всей дури зарядила ей ложкой по лбу.
Одесское вегетарианское общество было самым многочисленным и активным в Российской империи – аж двести семьдесят душ. Бесконечно открывались столовые с растительной пищей, которые сразу полюбились малоимущим студентам. И, разумеется, велась агитационно-просветительская работа, под чары которой (а точнее невероятного блондина с интересной бледностью) попала Рита.
Она сцепила зубы и отвернулась.
– Не хочешь мяса? Не надо! Гедаля!!! Продай мине сена! У меня дитё голодное!
Полонская поддержала беседу:
– Ой, сено – опять убытки. Скажи, Гедаля. Говорят, что управник Фабрицкий закупил сена для города сильно задорого. Коней будет нечем кормить! Всё студенты сожрут!
– Дураки! – фыркнула Рита и убежала в комнату.
Ритино «безубойное питание» продлилось точно до рождественского поста – пока она не увидела своего кумира, практически пожирающего губы дочери кошерного мясника.
Со слезами на глазах она дошла до кастрюли с бульоном, демонстративно вырвала куриную ногу из тушки и вцепилась в нее зубами.
– Ну вот! Довольна теперь? – спросила мать.
– Маленькие детки – маленькие бедки, – повторяла Муся-болгарка, бинтуя разбитую голову своему загулявшему старшему. – Как тебе, Ира, с Нестором повезло.
Везение, впрочем, было сомнительным.
Нестор, нелюдимый, вечно в книжках, вечно простуженный, был исполнительным до тошноты. Фира обожала давать ему «важные поручения» – разбудить сестер, проверить их уроки, доложить, кто баловался, и самое любимое – организовать семейные спектакли к праздникам. Это были, конечно, исторические постановки – из греческих трагедий или из Шекспира. Нестор следил, чтобы сестры выучили слова, а Фира максимально достоверно шила костюмы из старых платьев и занавесок.
От родительского огня ему не досталось ничего – ни харизмы Вани, ни стержня Фиры. Только упорство, и с этим упорством он достигал поставленных целей. Неинтересных, скучных, «скучилищных» – как дразнила его Анька. Он не хотел кататься на велосипеде, не умел плавать, не любил солнце и жару, терпеть не мог зиму. Все, что его интересовало, – исторические книжки и археология. Отец поощрял все увлечения детей, тем более что Нестор мог занудить любого своими объяснениями, почему ему жизненно необходима книга ценой в кабинетный рояль.
– В кого он такой уродился? – удивлялся Ванечка. Ничего из мужских увлечений отца Нестора не трогало – ни паровозы, ни оружие, ни даже воздухоплавание. Даже катание в кабине машиниста не вызвало у мальчишки никаких эмоций.
