Не гневайся…
Новые заговоры срываются легко с губ, плывут по Усолке золотистыми полукружьями.
В руках уже тяжелая охапка листьев и цветущих колосьев.
– Благодарствую, мать вод и рек.
Аксинья выбирается из островка рогоза. Ветерок холодит грудь и бедра, шелестит в зарослях трав. Но сквозь тихий шепот ветра пробирается другой звук.
Кто-то спускается к берегу. Старается быть неслышимым, но чуткий слух Аксиньи улавливает шаги.
Зверь?
Человек?
Охотник?
Тать?
Опасность не кружит голову, а заставляет собраться. Утащит неведомый человек одежду – останется Аксинья в лесу в услужении леших.
Она тихо двигается к берегу, вода послушно молчит, не плещется у ног.
– Аксинья, – знакомый голос потревожил краснозобых птиц, они срываются с куста смородины щебечущей ватагой.
Она прижимает к себе траву, жесткие листья царапают живот.
– Аксинья, знаю, что ты.
К берегу через сцепленные ветви продирается Семен. Его ивы пускать не хотят, задерживают каждый шаг. Но мужчина упорен. Он выходит на узкую полосу мелководья, поднимает глаза – и замирает.
– Ты видение? Русалка?
– Семен, отведи глаза. – Дар речи возвращается к Аксинье. Грудь и чресла закрыты пучком рогоза, спина – волосами, но ошеломленный Семен разглядел все.
– Не хочу я отворачиваться… Такое диво. – Семен закатывает порты, скидывает на ходу рубаху и движется к Аксинье.
Бежать? Куда убежишь… За спиной – река с бурным течением и омутами. Впереди – берег. И Семен, который все ближе, ближе…
– Отдай! – Мужчина выхватывает из рук стебли, бросает их прямо на воду.
– Семен!
Губы уже прижаты к ее губам, нос уже вдыхает ее запах, дыхание его уже переплелось с ее дыханием, и медовое послевкусие дурманит Аксиньины мысли. Тело его уже прилипло к ее телу, руки жадно обшаривают то, что долго было недоступным.
Закричать.
Ударить.
Убежать.
Сопротивляться.
Куда там…
Даже прошептать «нет» Аксинья не может.
Если бы не колдовской день. Если бы не свобода, обретенная в лесу, она бы отвергла руки и губы, похоть и грех.
Но не сейчас.
Язык вторгся в ее податливый рот, задвигался там резко, напористо, напоминая ей про иссохшую реку телесной жажды. Вода обвевала ноги прохладой, а от мужского тела веяло печным жаром, и чем смелее руки Семена гладили шею, грудь, выступившие от голода ключицы, не потерявшие округлости бедра, тем больший страх охватывал Аксинью. Она, смешная, замерла, прижавшись к нему, усмиряя свой язык, свои жадные пальцы, движения оголодавшего тела. Будто грех ее станет меньше оттого, что внутренне противилась Семкиному желанию, стояла, закрыв глаза, недвижимая, внешне не желающая его, но ощущающая пожар во всем своем греховодном теле. А он, наконец-то поймав в свои руки насмешницу-Оксюшу, продолжал гладить, прижимать, кусать, проникать, с радостью соглашаясь на неравноценное единение… Лишь бы овладеть той, которую хотел столь давно, что стала мечта эта частью тела, частью души, частью самой жизни.
