Нет! Товарищ Сталин не похоронен!Для меня он всегда живой!Он талантливый вождь и к врагам непреклонен!И всех нас он ведет за собой!Саша сразу увидел, что это шедевр, которому уготована вечность на страницах мировой литературы. Небольшая заминка вышла с названием. Первоначальный вариант «Ода на кончину Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета Министров СССР, Генералиссимуса Советского Союза, отца всех народов и друга детей Иосифа Виссарионовича Сталина» завораживал своей торжественностью. Но в то же время отпугивал длиной, сопоставимой по размерам с самим произведением. Кроме того, заглавие почему-то навевало на автора уныние, а не желаемую суровую скорбь. После мучительных творческих поисков пришлось сначала отказаться от титулов, потом – от имени и отчества, а в конце концов – и от «оды на кончину». Итоговый вариант был возвышенным и лаконичным: «Дорогому И.В. Сталину!»
Впрочем, человечество, как и положено, оказалось неблагодарным, и не спешило увидеть в четверостишии Саши Шашкина шедевр. Дальше школьной стенной газеты творение не прошло. Редактор городской многотиражки (явно недобитый враг народа) Сашу хвалил, но потом в мягких выражениях пояснял, что пока не стоит бередить и без того горячую рану в душе трудящихся социалистических масс. А потом, когда зазвучали слова о «культе личности», Сашу отправляли из редакции уже и вовсе без объяснений. Впрочем, нужно сказать в заслугу юного творца, что пренебрежение издателей нисколько не пошатнуло в нем веры в свою гениальность. Правда, на тернистый путь литератора непризнанный гений вставать не рискнул, а выбрал мужественную профессию военного.
Не смотря на вполне кавалерийскую фамилию, Шашкин не стал лихим усатым командиром конницы, не поднимал полки в атаку, и даже портянки наматывать толком не научился. Его оружием стало Слово. Меняя должности и кабинеты, он неизменно брал на себя ответственность за повышение морального облика и боевого духа личного состава, что на практике сводилось к производству регулярного «Боевого листка». Высунув от напряженного вдохновения кончик языка, Шашкин переписывал на ватман каллиграфическим почерком пункты воинского устава и текущие распоряжения командования. Оставшиеся промежутки он заполнял политически грамотными вырезками из периодической печати, которые любовно обводил по периметру красной тушью.
Но и своих литературных упражнений Шашкин в армии не оставил. Поначалу он едва не оступился, решив попробовать себя в любовной лирике. Вдохновение пришло к нему при мыслях о теплой и объемной груди товарища буфетчицы Еремеевой. Взбудораженное воображение тут же подарило ему живой сюжет: для начала он одерживает изящную (просто гусарскую!) победу над сердцем советской маркитантки. Но, не успев насладиться сладкими плодами победы, он по зову долга отправляется нести опасную службу в дальние гарнизоны. Там, выполняя ответственное задание, он всенепременно должен был сложить свою героическую голову.
Сцена тягостного прощания с безутешной товарищем буфетчицей Еремеевой уложилась в две строки:
Скорой встречи не дождусь!Ты только жди, и я вернусь!Что писать дальше – Шашкин не знал. Почему-то само просились продолжение «Только очень жди», и уж сама по себе текла на лист рифма – «Жди, когда наводят грусть летние дожди», но на этом месте Шашкин с досадой и горечью понял, что эту мысль до него уже бессовестно проэксплуатировал другой военный поэт. Он честно срифмовал «В груди родился стон – Далекий гарнизон», «По зову долга – ехать долго» и «Служить Отчизне – лишиться жизни». Но сложить написанное в единый любовно-героический эпос у него не получилось, а потому, как ни жаль было проделанного труда, с любовной лирикой поэт Шашкин напрочь завязал.
Но Фортуна справедлива к талантам. Если жизнь Хрущева с его «культом личности» послужила временному бесславию поэта, то смерть Никиты Сергеевича стала отправной точкой на пути Шашкина к успеху. В сентябре 1971 года Шашкин, привычно щелкая ножницами, просматривал периодическую печать, и в газете «Правда» с удивлением обнаружил небольшое траурное сообщение, набранное мелким шрифтом. Вклеивать в Боевой листок известие о смерти опального Генсека Шашкин не стал из осторожности. Но уход главы государства вновь разбудил в нем знакомую траурно-торжественную дрожь, которая выколачивала из сознания строки:
Нет! Хрущев наш не похоронен!Для меня он всегда живой!Он умен был и непреклонен!И всех нас он ведет за собой!Свое новое произведение Шашкин показывать никому не стал все из той же осторожности. Но лично для себя выводы сделал правильные. Во-первых, он отметил, насколько лаконичнее и выдержаннее стала форма Оды. Все-таки, талант-талантом, а два десятилетия работы на творческой ниве принесли стихотворцу бесценный опыт, до которого многим расти и расти. Во-вторых, Шашкин задумался об универсальности своего произведения, которое пережило – ни много, ни мало – две эпохи в жизни большой страны, не утратив своей актуальности.
