«Если ты хочешь совершить какой-нибудь поступок, то сначала подумай – ты хочешь подниматься вверх или падать вниз».
Галина ВишневскаяВечер, спустившийся на Коктебель, был именно таким, о котором в течение всего богатого на эмоции дня мечтала Полина, – тихим, безветренным, очень теплым.
Сидя на балкончике своего гостиничного номера, они втроем поужинали творогом со сметаной и ягодами, причем было им так вкусно, что они даже мурлыкали от удовольствия.
– Ну, почему в нашем городе не бывает такой сметаны? – горестно спросила мама, облизывая ложку. – Что, здесь коровы жирнее, что ли?
– Мамочка, ты дома сметану в магазине покупаешь, – засмеялась Полина, – а в магазине такой сметаны не бывает.
– У нас и на рынке такой сметаны нет почему-то, – не хотела сдаваться мама.
– Мамуля, а если бы и была? Этот стаканчик, который мы за десять минут умяли, стоит двести рублей, – грустно сказала Полина. – Часто ты бы дома себе такую сметану позволяла?
– Нечасто, – согласилась мама и вздохнула. – Ну что ж, тем и хорош отпуск, что во время него обычно позволяешь себе некоторые излишества, недоступные в повседневности. Так что, девчонки, грустить не будем, а скажем спасибо за то, что сегодня нам было так вкусно. И не в последний раз.
– Угу, – кивнула Полина.
После ужина она уселась в шезлонге, включила торшер, стоящий на балконе, и уткнулась в книжку, взятую с собой в отпуск, но пока так и не открытую. Маленький мотылек бился о край тканевого торшера, пытаясь пробиться к лампочке, но плотный абажур надежно защищал его от возможных неприятностей.
– Пиши по три письма на дню, в разлуке краткой плачь, Лети к открытому огню, сама в ночи маячь. Грей в кулаке зажатый ключ от не своих дверей. Измучь себя, других измучь влюбленностью своей, – пробормотала Полина. – Вот я же сижу и, вглядываясь в темноту, жду, что Никита, подобно трубадуру, сейчас придет под мой балкон. А он не придет, потому что трубадуры в реальной жизни не встречаются. И я, как этот глупый мотылек, сама лечу на пламя и обязательно обожгу крылышки, если не встречу на своем пути преграду в виде плотного абажура. Господи, зачем мне все это?
Прошелестели за спиной неуверенные шаги Оли. Сестра вышла на балкон, села во второе кресло и грустно уставилась Полине в лицо.
– Ты чего, Олька? – спросила та, подсознательно радуясь, что может отвлечься от своих невеселых мыслей.
Она терпеть не могла состояние влюбленности. С ранней юности оно ассоциировалось у нее с безумием, какой-то непреходящей горячкой, лишающей способности логично мыслить и трезво рассуждать. Почему-то в ее случае любовь всегда была несчастной. Со страданиями, переживаниями, обязательным выяснением отношений и без взаимности.
Если любила она, то предмет ее страсти всегда с разной долей благосклонности лишь принимал ее любовь, ничего не давая взамен. Если любили ее, а такое тоже бывало, чего стесняться, то она сухо принимала ухаживания и подарки, но сердце ее оставалось холодно, а мысли безмятежны. Такая штука, как взаимная страсть, была ей неведома.
Она не хотела больше влюбляться, потому что не хотела больше страдать. Это аксиома. Чувства, которые вызывал у нее писатель Никита, были лишними, ненужными, вносящими сумятицу в размеренную и привычную жизнь. Они не могли принести ничего, кроме лишней боли, а боли ей не хотелось. Ее и так было слишком много за последний год.
Она тяжело вздохнула и вдруг, как будто заново увидев тревожные глаза сидящей перед ней сестры, снова спросила:
