Светить всегда,светить везде,до дней последних донца.Светить –и никаких гвоздей!Вот лозунг мой –и солнца.
Стихотворение Маяковского произвело фурор, все захлопали и начали бить стаканы. Но когда все затихли и были уже готовы приняться за курицу, со стула встал некто Зелинский.
– Конечно, нам просто необходимо услышать, что думает Зелинский, – бормотал Мишка. – Словно он что-то значит по сравнению с Маяковским! А сам он значит не больше, чем бутылка молока.
Он отпил из бокала.
– Ну, ты же помнишь Зелинского? Разве нет? Он был на несколько курсов младше нас в университете. Тот, который ровно год ходил с моноклем, а в 1916-м носил уже матросскую фуражку? Ты знаешь этот тип людей, Саша. Те, кто хочет постоянно руку на руле держать, понимаешь? Те, которые после обеда задерживаются и продолжают обсуждать то, о чем только что говорили. Потом Зелинский заявляет, что он знает прекрасное место, где можно пообщаться. Он приводит несколько человек в какое-то подвальное кафе. Когда ты только собираешься сесть, он подходит, кладет тебе руку на плечо и пересаживает в другое место. Когда кто-нибудь предложит заказать хлеба, он скажет, что у него есть идея получше. Никто и глазом не успеет моргнуть, как он щелкнет пальцами и закажет какие-то магические «завитушки», потому что они – лучшие в Москве.
Мишка так громко три раза щелкнул пальцами, что графу пришлось замахать руками на Аудриуса, который был уже на полпути к их столику.
– И эти его идеи! – продолжил Мишка с отвращением. – Он все что-то декларирует, словно он в таком положении, что может кого-то просветить о стихотворных делах! Так и чем же он «разводит» впечатлительных молодых студентов? Тем, что вся поэзия в конце концов преклонится перед хайку. Преклоняться перед хайку. Ты только подумай!
– Ну что я могу сказать? – заметил граф. – Я рад, что Гомер не был рожден в Японии.
Мишка мгновение непонимающим взглядом смотрел на графа, после чего громко рассмеялся.
– Это точно! – Он сел, хлопнул по столу и вытер слезу. – Я тоже рад тому, что Гомер не родился в Японии. Надо будет запомнить эту мысль, чтобы рассказать Катерине.
Михаил улыбнулся, предвкушая вопрос о том, а кто же такая эта Катерина?
– Да, кто она, эта Катерина? – поинтересовался граф.
Расслабленным движением Мишка взял бокал с пивом.
– Катерина Литвинова. Я разве о ней не рассказывал? Это талантливая молодая поэтесса из Киева. Учится на втором курсе университета. Мы с ней вместе в комиссии заседаем.
Он откинулся на спинку и сделал глоток пива. Граф тоже откинулся на спинку своего стула и улыбнулся. Он заметил произошедшие с его собеседником изменения.
Новый пиджак и подстриженная борода…
Может быть, дискуссия шла не только после обеда, но и продолжалась всю ночь…
И некто Зелинский, который привел всех в свое любимое место и растащил молодую поэтессу в один угол, а Мишку – в другой?..
Михаил продолжал живописать детали своей бурной жизни, и граф подумал о том, что судьба интересно повернулась. Мишка много лет сидел вечерами дома, в то время как граф, вернувшись поздно ночью, рассказывал ему о разных tête-а-têtes, незапланированных романических встречах с вином и зажженными свечами.
Было ли графу приятно слушать Мишкины рассказы? Конечно, ему было радостно за своего друга. Графу очень понравилась следующая рассказанная Михаилом история. В конце вечера все пытались разместиться в трех дрожках-такси, и Мишка сказал Зелинскому, что тот забыл в ресторане свою шляпу. Зелинский бросился в подвал за шляпой, и Катерина из Киева сказала: «Михаил Федорович, не хотите ли и вы с нами поехать?»
