«Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,И назовет меня всяк сущий в ней язык,И гордый внук славян, и, финн и… и…»
– Запамятовали?
– Нет, что вы, у меня прекрасная память! финн и… и… А, бросим поэзию, куда лучше выпить. И он без смущения снова потянулся к рюмке.
Я смотрела на Долматова. Он выглядел бравым казаком с большим выпуклым лбом, с серыми добрыми глазами, с торчащими белесыми бровями, с улыбкой, освещающей все лицо. Только лицо это выглядело постаревшим, пожалуй, обрюзгшим. Он очень пополнел. Говорил много, часто острил. Шутки были плосковаты, не всегда к месту. Он производил впечатление пустого балагура, хотя на самом деле таким не был.
– Да, вот, доктор, я вам сейчас покажу последний мой очерк.
Петр Иванович стал перебирать бумаги на письменном столе.
– Люся! Кто у меня здесь рылся? Куда девалась рукопись?
– Со вчерашнего дня к тебе никто не входил.
– Вчера я оставил ее на столе… Где рукопись? – вдруг раздраженно спросил он.
Жена в недоумении смотрела на мужа, и я видела в ее глазах слезы. Мне было не по себе. Я не узнавала Долматова – этого корректного человека, от которого жена никогда не слышала грубого слова.
– Вот твоя рукопись, – указала Людмила Петровна на маленький столик. Долматов по рассеянности положил ее туда, около графина с наливкой.
– Фу, черт! Я действительно вчера сам сюда ее положил.
– Не вчера, а сегодня, – поправила жена.
– Ну, прости меня, Люся!
Переглянувшись, мы с Людмилой Петровной вышли из кабинета.
– Петр так изменился!.. – сказала она мне.
– Вашему мужу надо было бы полечиться от алкоголизма в больнице, – посоветовала я жене.
– Что вы! Это неудобно… Он писатель.
«Вот оно, начало конца!» – думала я, возвращаясь от Долматовых. – Мимолетное настроение, любой аффект подчиняют себе его мысли и волю. Вот он несправедлив, груб с женой. Но пройдет одна минута, он с наслаждением выпьет рюмку водки и начнет слезливо раскаиваться в своих поступках. Алкоголь делает его хвастливым, лишает прежней выдержки, настойчивости… Талант угасает, память слабеет. Главное же в том, что человек этого не замечает, не может критически относиться к своим поступкам.
Визит оставил тяжелое впечатление. К Долматовым я больше не заходила. Но как я, врач, прошла мимо этого человека и не оказала ему помощи? Еще и теперь, много лет спустя, не могу простить себе равнодушия к его судьбе. И меня нисколько не успокаивает то обстоятельство, что подобное же равнодушие присуще иногда и другим людям, которые, вероятно, ожидают, как и я в свое время, пока их не позовут оказать помощь…
Через год у Долматова обнаружилось тяжелое заболевание печени – цирроз. Ткань важнейшего кровотворного органа не выдержала алкогольного яда. Писатель вынужден был пить значительно реже, но иногда «срывался» и отдавал дань коварному алкоголю. Резкое ослабление памяти и дрожание рук не давали ему возможности творчески работать.
Новая книга так и не была написана.
«Апполон»
Воздух был прозрачен, насыщен морской влагой и ароматом магнолий. Вдоль берега торжественно, как колонны, стояли пальмы. Томило одно желание – броситься в море и плыть… Не раздумывая, я так и сделала.
«Вот оно, счастье!» – думала я, вглядываясь в прозрачный хаос зеленых водорослей и камней морского дна.
Выжав мокрые косы, я оделась и по узкой тропинке направилась в гору, к санаторию. На повороте высокого берега показался мужчина в белых брюках и голубой тенниске. Он закурил папиросу, с наслаждением втянул струю дыма и залюбовался морской далью.
