Наоми
УТЕСЫ ПОКРЫТЫ МЯГКИМ слоем песка, и мы продвигаемся медленно, но зато воду найти не составляет труда. Правда, однажды мы сворачиваем на север, чтобы не идти через болото, и делаем крюк в несколько миль, огибая невысокие утесы, а потом вынуждены снова взять курс на юг, когда скалы припирают нас к Платту. В некоторых местах полно древесины, которая нужна для костров, но нечем поить животных. В других же есть отличная вода, но жечь приходится полынь и ивовые прутья.
Когда появляется возможность, мы набираем хвороста и бревен впрок. У Элм-Крик я бросила в фургон Уоррена ветку, которую подобрала с земли, потому что мистер Эбботт предупредил нас, что дальше будет сложно находить древесину в дороге. Но оказалось, что внутри ветки жили мелкие насекомые. К вечеру, когда мы остановились на привал, жучки расползлись по матрасам и одеялам. Из ветки получился хороший костер, но мне пришлось выбивать насекомых из одеял метлой, и все равно мы потом еще несколько дней чесались от укусов.
Может, дело было в кусачих жучках, но, так или иначе, всего через пару дней Джон предпочел пересесть в седло и снова вести мулов за собой. Когда мы добираемся до места, где Платт разветвляется на две части, северную и южную, по Джону уже и не скажешь, что совсем недавно он был тяжело болен.
Эмельда Колдуэлл тоже решает вернуться в мир живых и прокрадывается в наш лагерь. Ей одиноко без Люси. Непросто быть единственной женщиной среди мужчин, так что мы с мамой привечаем ее у своего костра, куда она приходит после ужина однажды вечером. Эмельда впервые берет на руки малыша Ульфа и покачивает его, пока мама штопает одежду, а я рисую густую рощу, стоящую за рекой. Я слышала, что это Пепельная лощина. Она отмечена в путеводителе для переселенцев, который мы купили в Сент-Джо, но отсюда никто не может определить, что это за деревья. На северной стороне, по которой идем мы, растет только одинокий кедр, чьи ветви изрядно поредели после того, как здесь прошли предыдущие караваны, отчаявшиеся найти хоть немного древесины. Я еще никогда не видела такого жалкого деревца. Оно стоит здесь в полном одиночестве, а вокруг ничего, кроме равнин, неба и ленивой реки. На стволе вырезано множество инициалов. Человеку необходимо везде оставлять следы своего присутствия: «Я был здесь. Я здесь. Вот доказательство». Удивительно, что дерево до сих пор живо. Оно здесь одно. Это невольно привлекает к нему внимание, которое рано или поздно погубит его.
– Мистер Эбботт говорит, что ближайшие двести миль деревьев мы не увидим, – замечает Эмельда, глядя на мой рисунок.
– Никогда не видела такого одинокого места, – отвечаю я, чтобы поддержать разговор.
– Верно. Здесь невольно чувствуешь себя потерянным, – вздыхает мама.
– Вы с Адамом оба остались одни, Наоми, – тихо говорит Эмельда. – Может, вам стоит… утешить… друг друга. Браки строились и на меньшем.
Моя рука замирает, но я не поднимаю головы.
– Адаму нужно время, чтобы прийти в себя, Эмельда, – возражает мама, чтобы не втягивать меня в спор.
– Но… как раз времени-то у нас и нет, – говорит та. – Люси и Эбигейл это доказали. Сгорели в мгновение ока. – Она сглатывает, пытаясь взять себя в руки.
– Что ж, тогда лучше провести его с теми, кого мы сами выбрали, – отвечает мама.
Я молчу, но здесь и не нужно слов. Эмельде прекрасно известно, что выбрала я вовсе не Адама.
– Впрочем, он все равно поглядывает на дочь пастора, – добавляет Эмельда, словно оправдываясь в ответ на мое молчание. – На Лидию Кларк.
К Уоррену Лидия Кларк тоже принюхивалась, но он тогда был болен и все равно не заметил бы ее стараний. Теперь он почти поправился, но душа его по-прежнему стремится обратно к Биг-Блю, на берегу которой похоронена Эбигейл.
– Она так нахально лезет к нему, прямо как ты, Наоми, к мистеру Лоури. – Эмельда шмыгает носом. – Люси и дня не пролежала в могиле, как Лидия заявилась, предлагая заштопать Адаму носки и постирать одежду.
– Мистер Лоури тоже стирает мне одежду, – замечаю я, не сводя глаз с листа и рисуя под деревьями змею со шляпкой Эмельды на голове. – Он вообще-то всем нам белье перестирал, правда, мам?
Мама заливается смехом, похожим на звон колокольчиков, и через несколько секунд Эмельда тоже начинает смеяться. Обида сползает с ее измученного горем лица. Я улыбаюсь им обеим, щурясь на закатное солнце.
– Нахалка, – повторяет Эмельда, но в ее голосе уже нет осуждения, и я превращаю змею в розу.
Некоторое время мы молчим, но когда Эмельда отдает маме спящего Ульфа и собирается уходить, в ее взгляде, обращенном ко мне, читается печальная отрешенность.
– Я скорбела о тебе, Наоми. Когда Дэниэл умер, тебя мы тоже потеряли, а теперь и Люси больше нет.
Я откладываю набросок, чтобы обнять ее, не зная, что еще могу сделать. Она плачет у меня на плече, а ее седеющие волосы щекочут мне нос и щеки.
– Спасибо тебе, Наоми, – шепчет она, наконец отстранившись. Ее подбородок дрожит.
