«Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Я, Генрих Ланкастер, притязаю на королевство Англию и корону со всеми их подданными и всем, что им принадлежит, ибо являюсь прямым потомком великого Генриха Третьего. И по этому праву, ниспосланному мне милостью Божьей, благодаря моему роду и моим добрым друзьям я готов вступить во владение тем, что находилось на грани уничтожения вследствие недееспособности правления и попрания благодетельных законов».
Выражения Генриха были намеренно расплывчатые. Вся ассамблея — епископы, лорды, граждане — дружно провозгласила его законным королем нации, а он показал кольцо с печаткой, которое ему якобы накануне дал Ричард. Архиепископ Арундел подвел его к трону, откуда Генрих произнес еще одну краткую речь — благодарственную. В ней особенно выделяются, пожалуй, такие слова:
«Пусть никто не думает, что я буду путем завоеваний лишать наследств, привилегий или иных должных прав кого-либо или отбирать что-либо имевшееся и имеющееся у человека в соответствии с благодетельными законами и обычаями королевства, исключая тех лиц, которые вредят добрым предназначениям и общей пользе отечества».
Трудно сказать, кому конкретно было адресовано его предупреждение. Однако он недвусмысленно напомнил слушателям и о своем происхождении, и о статусе завоевателя. Примечательно и то, что Генрих ни разу не сослался на полномочия парламента.
Коронация Генриха состоялась менее чем через две недели, в День святого Эдуарда, в понедельник 13 октября — в годовщину со дня его отъезда из Лондона в изгнание. Его помазали елеем из чудотворного фиала, якобы подаренного святому Томасу Беккету Девой Марией, спрятанного затем в Пуатье и найденного дедом короля герцогом Ланкастером. Герцог передал фиал Черному Принцу, а тот хранил его в лондонском Тауэре, где чашу, в свою очередь, обнаружил Ричард II, правда, слишком поздно для того, чтобы использовать сосуд во время собственной коронации. Совершенно ясно, что елей должен был придать особый священный ореол церемонии и окончательно утвердить за Генрихом право на трон.
Наказания последовали, но не много. Герцогов Албемарла, Суррея и Эксетера обвинили в причастности к убийству Глостера, но они сослались на форс-мажорные обстоятельства, и у них всего лишь отобрали герцогства, вернув им титулы графов Ратленда, Кента и Хантингдона. Епископ Карлайла, обвиненный в том же, несмотря на настойчивые заверения в невиновности, потерял свое епископство. Ко всем остальным новый король проявил удивительное милосердие, а Ратленд и Хантингдон еще до конца года снова стали членами королевского совета.
Шекспир магически умещает в одной сцене (четвертый акт) два разноплановых сюжета — церемонии отречения Ричарда и восхождения на трон Генриха, происходящие в Вестминстер-Холле. Сцена начинается с того, что сэр Уильям Багот, поддержанный другими лордами, обвиняет Албемарла (Омерля) в убийстве герцога Глостера, после чего присутствующие обмениваются резкими выражениями, а Албемарл гневно отвергает наветы. (Все это в действительности имело место в парламенте через две недели, 16 и 18 октября.) Затем следует сообщение епископа Карлайлского — всего несколько строк из числа самых прекрасных у Шекспира — о смерти в Венеции Томаса Моубри, герцога Норфолка[92] — в ответ на предложение дождаться его возвращения для поединка:
Изгнанник Норфолк много раз сражался В рядах преславных воинов Христа, И знаменье креста он поднимал На турок, сарацин и чернокожих; И, утомлен войною, удалился В Италию; в Венеции он предал Земле страны чудесной этой тело, А душу чистую — вождю Христу, Под знаменем которого сражался.
Здесь же епископ набрасывается на Болингброка с осуждением действий герцога[93], уже почти короля, за что его арестовывают. Только после этого появляется сам Ричард, вручает корону кузену и произносит волнующую речь об отречении:
Сняв бремя с головы своей, его Я отдаю со скипетром тяжелым, Из сердца гордость сам я вырываю, Слезами сам смываю свой елей, Своей рукой я отдаю корону, Священный сан с себя слагаю сам; Я отвергаю знаки почитанья, От блеска отрекаюсь и величья, От всех моих доходов и земель, От всех моих указов отступаюсь.
Неизбежно Шекспир упускает или упрощает все правовые детали смены власти. Для него важнее передать особенности натуры Ричарда, его отношение к низложению. Ричард растерял всю свою злость, высокомерие, напыщенность. Остались только жалость к себе, самобичевание, редкостное самоощущение, нигде более не выраженное с таким душевным надрывом. Сцену заканчивает аббат Вестминстерский, впервые намекая Албемарлу и епископу Карлайлскому на заговор — преждевременно, так как заговорщики на самом деле встретились лишь 17 декабря.
