Стояли звериОколо двери.В них стреляли,Они умирали…
Артем сбился с ритма, как сороконожка, забывшая последовательность, в которой шагают ее многочисленные ноги. И обнаружил, что он уже миновал ворота парка, прошел мимо вечно не работающего тира с двусмысленной надписью «Наша цель – коммунизм!» и теперь топал по тропинке. Путь ему преграждали несколько ребятишек, которые встали в круг, и мальчик постарше тыкал каждого пальцем в грудь в такт словам считалки.
Казарин поморщился от слабо, словно монетка со дна затянутого ряской пруда, блеснувшего воспоминания. Все, случившееся несколько недель назад – и убитая девочка, и мокрый осенний парк, и пацаны со странной считалкой, – все казалось ему теперь бесконечно далеким, будто было не с ним и не в этой реальности. Слишком многое произошло с тех пор – хватило бы и на три жизни. Лишь где-то в подкорке шевельнулась сумасшедшая мысль, что если он все же дослушает безыскусный детский стишок до конца, то узнает ответы на все свои вопросы… Но он отогнал это идиотское чувство и, обогнув играющих детей, заспешил к Аллее Героев – вот место, где действительно сходятся все дороги и прячутся все разгадки. По крайней мере, Артем успокаивал себя такой мыслью. Других вариантов у него все равно не предвиделось.
В вязком, словно патока, воздухе висели обрывки каких-то песен. Циклопическое вымя ткачихи чернело на фоне синего вечернего неба, как безобразная опухоль. Артем походочкой фланирующего прохожего продефилировал вдоль по аллее, которую вечер исчертил мрачными багровыми тенями. Наконец выцепил глазами подходящие кусты между бюстом лысого старичка в полковничьих погонах и полнотелой матроны – по виду доярки или скотницы. Огляделся, как полуночный вор, и рыбкой скользнул в облезлую осеннюю растительность.
Октябрьские кусты были хороши тем, что и укрытие давали вполне надежное, и обзор при этом почти не заслоняли. По крайней мере, кусок аллеи с бюстом ткачихи был перед Артемом как на ладони.
Место, в котором он устроил засаду, пользовалось в народе своеобразной славой. С тех пор как закрыли общественный туалет на центральном проспекте города – излюбленное место кучкования таких особо злостных врагов советского строя, как педерасты, – все мужеложцы города перебазировались в украшенную коммунистическими идолами аллею. Правда, здесь хоть и не витали в воздухе ароматы сортира, но было холодно и сыро. А божки и полубожки атеистического строя сурово взирали с каменных постаментов на запретные забавы нарушителей норм советской морали. Но гомосексуалистов это не смущало.
Правда, сегодня тут было пустынно: видимо, страх словить простуду все же иногда пересиливает жажду запретных удовольствий. Мимо засевшего в засаде Казарина промелькнули лишь две одинокие, спешившие куда-то по своим делам фигуры. А вскоре прохожие и вовсе перевелись. Стало совсем темно.
Затем по аллее прошагала какая-то юркая личность в мятой кепке. Возле бюста ткачихи Курочкиной кепка замедлила шаг. А потом воровато огляделась и шмыгнула в редкие кустики за тем местом, где у ткачихи должен был быть крепкий крестьянский зад, но вместо него наличествовал серый бетон постамента. Казарин весь подобрался, словно лев, выслеживающий антилопу гну.
Личность немного повозилась в кустах, и вдруг из-за бюста ткачихи раздалось громкое журчание, отчетливо слышное в вечерней тишине. Затем мужик в кепке выбрался из кустов за памятником, на ходу задергивая ширинку. Казарин перевел дух – это явно был не тот психопат, которого он выслеживал.
Вдруг позади Артема что-то завозилось в кустарнике, будто там прятался какой-то зверь не самой мелкой породы – как и Артем, выслеживая жертву. Казарин навострил уши. Наконец зверь, видимо, на что-то решился и настырно попер из кустов прямо на него.
Еще издали Артем разглядел, что зверь передвигался на двух задних конечностях. Был ли он прямоходящим, пока ясности не предвиделось: может, и был, но просто крался, пригнувшись. Казарин с интересом следил, что же будет дальше.
Обогнув Артема по широкой дуге, зверь зашел справа и вдруг заговорил с ним человеческим голосом:
– Салют, сладенький, не желаешь ли поразвлечься?
