Надо мной летит неслышно Мой невидимый убийца, Шорохом прозрачных крыльев Мне считает каждый миг. И в тоске забилось сердце, Но не спрятаться, не скрыться. Но не спрятаться, не скрыться… Он безжалостен и тих. И настанет миг, на плечи Крылья он свои положит. И настанет миг, прошепчет: «День пришел, и пробил час». И уже ничто на свете Не спасет и не поможет. И уже ничто на свете… Светлый бог, помилуй нас… И когда смеюсь от счастья, Над собой увидев солнце, И когда весенним утром По траве бегу босой, Словно слышу я как будто Надо мною смерть смеется, Словно чувствую как будто Шорох крыльев за спиной.
Мара почувствовала, как сжалось сердце. Вот он, исход всего — смерть. И нет ничего больше. Счастье, радость, любовь — все скоротечно и тленно. Она сама не заметила, как спрятала лицо в ладонях, борясь со слезами.
Тут большая теплая ладонь легла на ее плечо.
— Ты чего, птаха?
Мара обернулась, не веря ушам. Бьярн! Тяжело опустился рядом на скамью, поморщился, когда положил забинтованную руку на стол. Под глазами залегли тени. Но это был он! Живой и достаточно бодрый для того, чтобы первым делом отправить в рот недоеденный блинчик.
А вторым делом, пользуясь изумлением Мары, скользнуть по ней ласковым взглядом, а потом притянуть к себе и прикоснуться губами к макушке. Мара хотела было дернуться и отмахнуться, но раненая рука Бьярна помешала — по тому, как он держал ее, хоть и старался не показывать вида, догадалась: рана беспокоит.
— Сидит грустит моя птаха, — сказал он.
— Песня грустная…
— Разве? Мне не показалось. Вроде она о том, что надо ценить каждый счастливый миг этой жизни. Быть живым, пока жив. Радоваться и любить, пока можешь.
Бьярн улыбнулся, а Мара вдруг вспомнила слова Тайлы: «А иногда забудется и плавно так, стройно рассказывает…» Сидящий рядом с ней человек говорил слишком умные вещи для простого деревенского парня. Умные и правильные. Кто же ты, Бьярн? Откуда? Почему ничего не рассказываешь?
— Да… — прошептала Мара. — И правда…
Эрл, который все это время прислушивался к разговору, но не понял ни слова, успел заскучать.
— Можно погулять?
— Только по двору! — строго сказала Мара.
Бимер и Вильям между тем решили сделать передышку в выступлении и присели за стол. Мара знала, что на самом деле это часть программы. Сейчас посетители станут наперебой угощать их элем и вином и пытаться выведать, какие слухи привезли артисты из тех мест, где бывали.
— А что там у Чернолесья? — спросил кто-то, подливая в кружку Бимера темный пенящийся напиток. — Что нового слышно? Говорят, в Скире страшная хрень творится!
Мара переглянулась с Бьярном, оба обратились в слух.
— Сам давно в Скире не бывал, врать не буду, но слыхал от верных людей, правду говорят. Там всегда нечисто было — чем ближе к Чернолесью, тем страшней, — ответил артист. — Всего и не упомнил, но вот из последнего. Говорят, в одном доме столько нечисти развелось, что она, эта нечисть, подчистую сожрала двух дюжих парней. Наутро даже косточек не осталось!
Мара перекинулась взглядами с напарником — уж не о них ли слухи? Правда, измененные до неузнаваемости, но понятно, о чем речь идет. Неужели наместник решил, что их съели без остатка?
— А еще говорят, девиц мертвых находили в Скире без счета. Вечером жива девица — утром мертвая лежит! — продолжал Вильям, пока товарищ осушал кружку с элем.
Слушатели загудели то ли одобрительно, то ли сочувственно и подлили эля теперь уже Вильяму. Мара нахмурилась: про девиц она ничего не слышала. Возможно, Вильям просто придумывает.
— Или вот что! Говорят, что хутор, что в самом Чернолесье стоял, подчистую вырезали. Взрослых, ребятишек — всех. Пришли на следующий день хоронить — а там нет никого! Одна окровавленная одежка валяется! — Бимер перешел на мрачный шепот, подавшись вперед, к слушателям. Те, напротив, отодвинулись.
