I
– У него аллергия на пчел, – сказала Нора учительнице, глядя на Пола, бегущего по молодой травке детской площадки. Он взобрался на горку, посидел мгновение – ветер трепал короткие рукава его белой рубашки, – съехал вниз и, стукнувшись о землю, с восторгом вскочил. Азалии густо цвели, в воздухе, теплом настолько, что его прикосновение не ощущалось на коже, гудели насекомые, носились птицы. – У его отца тоже. Это очень серьезно.
– Не волнуйтесь, – ответила мисс Трокмортон. – Мы проследим.
Юная мисс Трокмортон, только-только сама со школьной скамьи, вся светилась энтузиазмом. Худощавая темноволосая учительница, в широкой юбке и простеньких сандалиях, не отрывала глаз от детей, игравших на площадке. Она производила впечатление уравновешенного, компетентного, внимательного и доброго человека. И все же Нора не могла полностью на нее положиться.
– Как-то он подобрал пчелу, – не унималась она, – причем дохлую – валялась на подоконнике. И в секунду раздулся как воздушный шар.
– Не волнуйтесь, миссис Генри, – повторила мисс Трокмортон чуть менее терпеливо и, выкрикивая что-то успокаивающее чистым, как колокольчик, голосом, бросилась на помощь маленькой девочке, которой песок попал в глаза.
Нора наблюдала за сыном. Он с горящими щеками играл в салочки, носился, почти не размахивая руками. За исключением темных волос, он был, по общему мнению, чрезвычайно похож на Нору. То же строение костей, та же бледность. Действительно, она видела в нем себя, но и Дэвида тоже: в линии подбородка, изгибе ушей, в том, как Пол стоял, сложив руки, когда слушал учителя. Но главным образом, Пол был просто самим собой. Он очень любил музыку и целыми днями напевал песенки собственного сочинения. Ему исполнилось только шесть, а он уже пел соло, выступая вперед из школьного хора с невинной самоуверенностью, крайне изумлявшей Нору. Его звонкий голос взлетал над залом, ясный и мелодичный, словно вода в ручье.
Резко затормозив, Пол присел на корточки рядом с мальчиком, который палкой таскал листья из грязной лужи. На правом колене Пола была ссадина, пластырь почти отклеился. Солнце вспыхивало бликами в его коротких волосах. Нора смотрела на него, такого серьезного, поглощенного своим занятием, и поражалась самому факту его существования. Пол, ее сын. Здесь, в этом мире.
– Нора Генри! Тебя-то мне и надо.
Обернувшись, Нора увидела Кэй Маршалл в узких розовых брюках, кремово-розовом свитере, золотистых туфлях на плоской подошве, со сверкающими в ушах золотыми сережками. Одной рукой она катила перед собой старинную плетеную коляску с новорожденным ребенком, другой держала Элизабет, свою старшую. Элизабет родилась на неделю позже Пола, той внезапной весной, которая наступила за странным, неожиданным снегопадом. Сегодня на ней было розовое платье в горошек и белые лакированные туфельки. Она нетерпеливо вырвалась от Кэй и бросилась через площадку к качелям.
– Замечательный день, – сказала Кэй, провожая девочку взглядом. – Как поживаешь, Нора?
– Хорошо, – ответила Нора, с трудом удерживаясь, чтобы не начать поправлять волосы, и вдруг устыдившись своей простой белой блузки, голубой юбки и отсутствия украшений.
Кэй Маршалл, где бы и когда Нора ее ни встретила, всегда была невозмутима, в тщательно подобранном наряде, с идеально одетыми, послушными детьми. Именно такой матерью когда-то хотела стать Нора, – матерью, хладнокровно владеющей любой ситуацией. Она восхищалась Кэй и по-хорошему завидовала. А иногда ловила себя на мысли, что, будь она больше похожа на Кэй, более безмятежной и уверенной, их с Дэвидом брак только выиграл бы, они бы стали счастливей.
– Хорошо, – повторила Нора, заглядывая в коляску, откуда большими пытливыми глазами смотрел младенец. – Нет, вы только полюбуйтесь, как выросла Анжела!
