Да будет всем глупцам известно,Что улей жить не может честно.В мирских удобствах пребывать,Притом пороков избежать —Нельзя; такое положеньеВозможно лишь в воображенье.Нам – это все понять должны —Тщеславье, роскошь, ложь нужны;В делах нам будучи подмогой,Они приносят выгод много[9].
Басня Мандевиля задумывалась как ответ партии тори, подвергавшей суровой критике внешнюю политику Англии за постоянное участие в военных конфликтах на континенте. Излюбленной мишенью их нападок был Джон Черчилль, 1-й герцог Мальборо. Тори возмущало богатство Черчилля и его соратников-вигов, сколоченное в ходе затянувшейся войны, и их растущее влияние. Они давно уже подозревали, что новая система финансов, включая самое заметное нововведение – Банк Англии, – это хитрый механизм, созданный денежным классом вигов и их приспешниками вроде герцога Мальборо исключительно для собственного обогащения. Своей басней о безнравственных пчелах Мандевиль хотел сказать, что коррупция в политике, бизнесе и армии – это цена, которую приходится платить за богатство экономики и силу государства, не боящегося открытого столкновения с противниками. Эпоха рыцарского благородства, предупреждает он, канула в прошлое. Люди, подобные герцогу Мальборо, не станут сражаться ради одной только славы, и задача в том, чтобы они сражались на твоей стороне, а не на стороне твоего противника. Если же верх в Англии возьмут оппоненты герцога, она превратится в слабую, нищую, уязвимую для внешней угрозы страну.
Впрочем, в стихотворении Мандевиля содержалось зерно еще одной, гораздо более глубокой и важной идеи. Алчность герцога – не просто черта его характера, это частный пример общего явления. Любые поступки, традиционно считающиеся низменными и «плохими», на самом деле – лучшие из возможных. Мандевиль переиздал басню в 1714 году, существенно ее переработав. Новая версия вышла под названием «Басня о пчелах, или Частные пороки – общая выгода» и защищала эту кажущуюся парадоксальной точку зрения. Общество в своем существовании полагается «не на естественные для человека дружелюбие и доброту и не на подлинные добродетели, проявляемые благодаря разуму и самоограничению», а на то, «что мы называем злом, как нравственным, так и природным». Именно злу мы обязаны «истинным расцветом всех наук и искусств; в тот момент, когда зло исчезает, общество портится, а то и полностью распадается». Лучшим – и единственным – способом достичь оптимальных результатов на уровне общества является поддержка честолюбия, жадности и эгоизма на уровне каждого отдельного человека. Поэт-сатирик превратился в серьезного политэкономиста.
Идеи Мандевиля произвели эффект разорвавшейся бомбы – философы и богословы немедленно бросились опровергать его взгляды; произведения писателя подверглись запрету. Однако финансовая революция после основания Банка Англии набирала обороты, и чем дальше, тем очевиднее становилось, что в парадоксальной сентенции Мандевиля в точности отражается дух эпохи. Деньги присутствовали повсеместно. Каждый год образовывались новые компании. Даже провинциальные дамы пылко обсуждали, как с наибольшей выгодой спекулировать акциями. Новый мир, возникавший в ходе корпоративной и финансовой революции, нуждался в объяснении; требовалось рассказать обществу, почему он имеет право на существование. Выступление Мандевиля сделало и то и другое. Когда же за дальнейшее развитие этой идеи взялся один из величайших умов эпохи Просвещения – шотландец Адам Смит, – человечество получило стройную теорию монетарного общества, благополучно дожившую до наших дней.
В «Исследовании о природе и причинах богатства народов» Адам Смит впервые сформулировал системную теорию, связывающую поведение индивида со структурой экономики в целом, и обобщил выработанные мыслителями прошлого идеи о влиянии финансовой революции на преобразование традиционного общества. По его утверждению, развитие коммерческой деятельности и распространение денег «постепенно приводили к установлению порядка и нормального управления, а вместе с ними и к обеспечению свободы и безопасности личности». Именно Смит распознал исторический парадокс, заключенный в приобретении и растрачивании политического дивиденда. Правители-феодалы, больше остальных выигрывавшие от сложившегося в традиционном обществе порядка, не могли противостоять магии денег. Тяга к роскоши толкала их к монетизации собираемых налогов, и «таким-то образом, ради удовлетворения самого ребяческого, низменного и нелепого тщеславия они постепенно отдали всю свою власть и влияние».
