Особый день
1950
Похоже, июльское солнце понимало, какой нынче день. Истомившись ожиданием, оно мгновенно растопило утреннюю дымку и залило город ярким теплым светом, словно говоря: «Вставайте, лежебоки, дел полно, будем веселиться!»
На холме Люсиль Бимер приветствовала его обитателей:
– Всем доброго утра!
Просыпаясь, двести три покойника тоже говорили «С добрым утром» или просто здоровались. Один мистер Хендерсен что-то буркнул, сочтя это приветствием. Он вообще откликнулся лишь потому, что в такой день был вынужден примкнуть к остальному человечеству.
Наступило Четвертое июля – время торжеств и вечернего фейерверка. Даже в памяти старика Хендерсена сохранились детские воспоминания о красных, белых и синих стягах, шутихах, бенгальских огнях, арбузах, состязаниях и мороженом.
Со двора ветеранской организации запахло горячими хот-догами на гриле.
– Я бы сейчас десяточек умял, – сказал Джин Нордстрём.
Было уже почти одиннадцать, и, судя по всему, шествие вот-вот начнется. На парковке настраивался оркестр: негромко выпевали трубы и тромбоны, слышалась барабанная дробь шепотком.
Потом загудели клаксоны – знак, что в битком набитых машинах прибыли храмовники. Через минуту тамбурмажор дунул в свисток и оркестр грянул марш «Звезды и полосы навеки». Слышались рявкающие мегафонные команды, восторженные вопли и аплодисменты толпы, приветствовавшей появление подвижных платформ и воспитанниц Дикси Кахилл.
На «Тихих лугах» музыка понравилась всем, кроме Бёрди Свенсен, которая, обладая абсолютным слухом, некогда была церковным органистом.
– Не понимаю, как можно так фальшивить, – поделилась она с мужем. – Джон Филип Суза[9], поди, переворачивается в гробу.
К счастью, никто из публики, пожиравшей глазами марширующих степисточек, фальши не замечал. Вот уж картинка! Двадцать четыре девушки в коротких ярко-голубых платьицах, расшитых блестками, и белых сапожках с бахромой высоко вскидывали коленки, жонглируя жезлами. От такого зрелища у парней перехватывало дух и даже у стариков екало сердце.
Дикси Кахилл вышагивала рядом с колонной своих воспитанниц, надзирая за ровностью строя. Гленн Уоррен управлял трактором, тащившим платформу с живой картиной «Вашингтон переправляется через Делавер», а его сын Мэкки с ведром и лопатой в руках замыкал шествие, прибирая за животными, которые участвовали в параде: двумя козами, четырьмя пони и всем поголовьем коров, свиней и овец, числившимся за юношеским клубом и ныне украшенным красными, белыми и синими лентами.
Свои платформы представили волонтерский «Клуб львов», ассоциации «Ротари» и «Оптимисты» и Торговая палата. На одном краю самой большой платформы в двести футов Хейзл Гуднайт, одетая как Бетси Росс[10], сидела в кресле и шила первый национальный флаг, в центре стоял Дядя Сэм, а в конце передвижного подиума высилась Ида Дженкинс в образе статуи Свободы. Следом две разряженные собаки везли декорированные детские коляски.
