Менее чем через десять минут после выхода из квартиры Кэмми Ньютон звонит Джейсону Драклоу из проулка за офисом. Он откатывает кресло от компьютера, на котором просматривает записи с камер наблюдения за дорожным движением, и подъезжает ко второму компьютеру. Там открыта «Гугл-карта», красная точка, то есть телефон Рэнди Ларкина, по-прежнему мигает в проулке. Рядом с ней теперь появилась вторая точка – голубая, обозначающая Кэмми.
– Тут нет ничего, дорогой! Ни Ларкина, ни его «мерседеса». И телефона нигде не вижу.
– Ты почти стоишь на нем, детка. Отойди на несколько футов к западу. Вот так. А теперь один-два шага вправо. Нет, слишком далеко. Назад и налево. – Два мигающих значка совместились. – Вот здесь.
– Я стою на какой-то крышке с решеткой – то ли водосток, то ли вентиляция. На ней название компании.
– Он бросил телефон в решетку, – говорит Джейсон.
– Или это сделал кто-то другой, – поправляет его Кэмми.
12
Лютер Тиллмен уже знал, что Доменная Печь – это небольшой городок в Кентукки, на озере Доменная Печь. Шестьсот жителей. Самый крупный работодатель – пятизвездочный супердорогой отель на сто номеров. Это и кое-что другое он узнал в Интернете. Но он не знал, почему Кора Гандерсан вставила эти три слова – может быть, неосознанно – в строки своего странного дневника, полные навязчивых повторов.
Хейзел Сайвертсен отобрала красный кружок, синий полумесяц и желтую росинку и поместила все это в раму.
– Кору пригласили на конференцию в отель на озере Доменная Печь – четыре дня, пять ночей, все расходы оплачены. Она была очень рада.
– А что за конференция?
– Проблемы образования детей с особенностями развития. Предполагалось совместить конференцию с награждением тех, кто раньше был признан учителем года в своем штате или городе.
– Когда это было?
– В прошлом августе. До начала занятий.
– И кто был организатором?
– Какой-то благотворительный фонд «Семена». Нет, «Сеянцы». Благотворительный фонд «Сеянцы».
– Кора поехала одна?
Выгибая свинцовый переплет в соответствии с формой росинки, Хейзел сказала:
– Она могла привести гостя, например подружку. Но это испортило бы дело, если бы среди мужчин оказался тот единственный, предназначенный для нее. В конце концов, все они, как и Кора, любят детей, которых большинство людей считают безнадежными. Может, вам это трудно понять, но Кора была настоящим романтиком. Она верила, что у каждого из нас где-то в мире есть свой, особенный человек, и ждала, когда судьба соединит ее с этим особенным. Поездка в Кентукки в одиночестве была чем-то вроде пинка судьбе.
Лютер прочел несколько рассказов Коры и часть романа и поэтому знал о ее романтических устремлениях – она писала о надежде и о скрытой доброте людей без сентиментальности, даже, напротив, с волнующей подспудной грустью. Но он не собирался рассказывать Хейзел об этих тетрадях, которые кто-то хотел уничтожить вместе со всем, что было в доме Коры.
– И она познакомилась с мужчиной на этой конференции?
– Познакомилась с одним-двумя, которые ей понравились, но не нашла такого, перед которым, по ее выражению, была бы готова ходить на задних лапках.
– Но вы сказали, что с ней там что-то случилось.
Хейзел перестала работать и теперь, казалось, изучала сочетание формы и цвета в законченной части композиции, так, словно смотрела в прошлое сквозь стекло воспоминания.
– Это нелегко объяснить, Лютер. Но после озера Доменная Печь она изменилась. Стала спокойнее. Меньше смеялась над глупостями. Я имею в виду мелкие нелепости, с которыми мы постоянно сталкиваемся. Поначалу она говорила о конференции восторженно, но в общих словах, почти без подробностей, что было ей не свойственно. Кора всегда подмечала подробности, и, когда рассказывала вам о каком-то интересном случае, история получалась красочной. А тут через день или два она вообще перестала говорить о Кентукки. Несколько раз, когда я касалась этой темы, она отмахивалась, словно место было приятным, но все остальное стало разочарованием.
– Может быть, она все-таки познакомилась с мужчиной, – сказал Лютер, – с тем, кто показался ей особенным, и он обидел ее.
– Да, я думала об этом. Но потом решила, что дело в другом.
Хейзел повернула рабочий стол, подошла к окну и посмотрела на укрытый снегом задний двор, на рощицу елей, на сине-зеленые иглы, усыпанные снегом и украшенные декоративными цилиндриками шишек. Лютер, проработавший в полиции несколько десятилетий, знал, когда свидетель хочет что-то добавить, но его удерживает преданность к другу, стыд или другие эмоции и сомнения. Методики допроса часто не помогали открыть эту раковину, в которой лежала последняя жемчужина, и лучше было позволить встревоженному человеку следовать собственным представлениям о том, что допустимо, а что – нет.
Не глядя на него, Хейзел сказала:
– После возвращения Коры из Кентукки я несколько раз заезжала к ней и находила ее чуть ли не в трансе: она сидела, погруженная в свои мысли. Она выглядела… загнанной, по-другому и не скажешь. Приходилось обращаться к ней два-три раза, прежде чем она замечала меня. Вероятно, она боялась чего-то и не хотела говорить об этом.
«Паук, который ткал паутину в ее мозгу, – подумал Лютер, – и откладывал яйца в его складках».
После очередной паузы Хейзел сказала:
– Нужно мне было поднажать на нее. Проявить больше озабоченности. Больше дружеского участия.
– Вы не несете ни малейшей ответственности за то, что случилось в отеле «Веблен».
Хейзел посмотрела на него:
– Я знаю, Лютер. Знаю. И все же, черт побери, чувствую, что несу ответственность.
13
Джейн снова опустилась на стул, пододвинула его поближе к Ларкину, положила рядом сумочку и села так, что их колени чуть не соприкасались. Тепло улыбнувшись, она наклонилась и успокаивающе потрепала адвоката по левой руке:
