«Вышла из мрака нагая с перстами пурпурными Эос».
А там «эос» поет на вышке… Это что, забудется?! Помню, мы готовили стихотворение Симонова «Письмо к женщине из г. Вичуга»[43]. Я читала кусочек «А рядом тополь — для приметы». Окуневская вдруг спросила: «Нина, а какая листва на тополе?» Я начинаю вспоминать. «А сам ствол тополя? Ну представьте тополь: встаньте сейчас передо мной и расскажите, какой сейчас перед вами тополь». Вот так из меня выбивалась правда. Сколько дал мне этот человек! Вот такие вехи, вот такая радость в лагере была.
Наступил 1953 год, кое-кто умер, кое-что изменилось. Мы были уверены, нас убедили, что Сталин не знал, что с нами происходит. А вот если бы хоть одна наша весточка дошла до него, он бы все это прекратил! Мы с этим жили, поэтому некоторые из нас плакали, когда узнали о его смерти: у нас пропала последняя надежда. Остались те, кто не говорил ему правды. Помню, в тот день был сильный снег. В окошке у командира взвода был выставлен приемник, лилась музыка. И то ли это был снег, то ли это были мои слезы, но я думала о том, что за нас больше некому заступиться.
Я отбыла срок от звонка до звонка. Свой первый в жизни паспорт я получила 15 мая 1953 года, мне было 26 лет. В паспорте была указана 39-я статья, это называлось «волчий билет»: куда бы я ни приезжала, со мной сразу говорили так: «А где, сколько и почему?» Меня еще долго не выпускали домой, потому что местом жительства был определен Казахстан. «Освободил» меня Аденауэр[44]. СССР решил восстановить отношения с Германией, и Аденауэр приехал в Советский Союз. В ознаменование этого события со всех осужденных по политическим мотивам за связь с немцами были сняты судимости.
Реабилитация пришла позже. Мамина — посмертно. В ее документах в графах «причина смерти» и «место смерти» стояли прочерки. Только дата. Перед моим первым этапом мне сказали, что прошение моей матери об изменении меры пресечения удовлетворено, но она сейчас находится в местах заключения без права переписки. Мы тогда не знали, что это значит — без права переписки. Значит, уже не с кем переписываться.
Если говорить о моей судьбе — выживая, мы все-таки жили. Были свои радости, любовь даже случилась. Никакой обиды на жизнь у меня нет, потому что на моем пути встречались прекрасные люди, которые дополняли мой взгляд на мамино завещание. А я видела маму в жизни, знала ее суть, распахнутость ее души на добро к окружающим людям. Я преклоняюсь перед своей матерью, перед ее стойкостью и верностью тем идеалам, которым она служила всю свою жизнь. И я всегда пыталась хоть как-то быть похожей на нее.
Собственных чувств наблюдая разруху, Стоишь обнаженный с одною мечтой. Вот мне Маяковский, по крови и духу Любимый, родной, ощутимый, живой. Но мне его силы в стихах не хватает, таких, Чтобы душу встряхнули до дна. Мне все говорят достоверно: Бывает у каждого в жизни Один иль Одна. Вот здорово, да, повстречаться, Увидеть, кричать: «Это Он» — и услышать: «Она», И с этим одним ликовать, ненавидеть, Часы отбирать у работы и сна. Казалось бы, можно, но верится мало, Что с этим одним не соскучишься вновь. Мне как-то спокойною быть не пристало, Не та, понимаешь ли, батькина кровь. Ей нужен разбег, а кругом — лишь прогулки. Идут, поднимая любовную пыль, Отстроят себе особняк в переулке И свозят туда романтичную гниль. По полочкам чувства разложат уютно, Гардиной приличья закроют окно. И как попугаи твердят поминутно, Что высшее в жизни лишь высшим дано. А мне, понимаешь ли, тесно в гардинах, Не в силах в шкатулочках чувства нести, Уют и приличье, венец, паутину Не мне, не моими руками плести, И страшно не то, что проносятся годы, А этот один иль одна не пришли. Нет, страшно утратить желанье свободы И спрятать в шкатулочку чувства свои. Меня не томят патефонные звуки, Не мне под гавайские струны рыдать. Быть может, мои говорящие руки Такую рапсодию могут создать. Быть может, во мне утонченность салона С шалманною грязью вплотную сплелись, И может быть, каждому нерву знакомо, Что значит подняться и трахнуться вниз, Что значит обид ядовитое жало, Что значит отрада кипучей борьбы. Не в залах салона — на нарах Познала томленье царицы и голод рабы. Быть может, глупа, мой стих неуклюжий, И мне, как и всем, суждено умереть, Но все ж до конца разбродяжу я душу И с ней до конца буду сметь и хотеть.
