1
– Ничего у нас пока не вышло, – констатировалаНастя, выслушав доклад Миши Доценко, наблюдавшего со стороны за встречейпятерых сотрудников Института с Надеждой Шитовой. Более того, он даже снималвсех пятерых на видеопленку, и они только что внимательнейшим образом, кадр закадром изучили всю запись. Нет, никто из пятерых не выдал себя.
– Результат обнадеживающий, – хмыкнула она, пряча кассетус записью в сейф. – Или мы с вами полные дебилы и делаем все неправильно,гоняясь не за тем, за кем надо, или нам попался сильный противник. Целый часмощного прессинга, когда Юрка их давил в начальственном кабинете этимнесуществующим ходатайством, и под конец ослепительная Шитова с розами иногами, – такое мало кто выдержит, если есть что скрывать. Ладно, живемдальше. Внешность нам ничего не дала, Шитова никого не узнала, и никто непоказал, что знает ее. Ходатайство тоже оказалось пустышкой. Один из них точнознает, что никакого ходатайства в деле не было, но опять-таки ничем себя невыдал. У нас в запасе остается средство преступления – цианид, а такжевозможность знакомства с Галактионовым. Есть еще предсмертная запискаВойтовича. Миша, это – вам. А нам с Юрой предстоит выдержать бой местногозначения с Лепешкиным.
Отправив Доценко искать людей, видевших и читавшихпредсмертную записку Григория Войтовича, Настя зашла к начальнику. Ей пришлосьстрого одернуть себя, чтобы не прыснуть: еще вчера в этом самом кресле, за этимсамым столом сидел молодой сильный Коротков с мощными бицепсами, лучезарнойулыбкой и сверкающими звездами на погонах, а сегодня здесь опять домашнийтолстый Колобок Гордеев в партикулярном платье и с необъятной лысиной.
– Заходи, Настасья, – приветствовал ее полковник,что-то ища среди бумаг, в изобилии валяющихся на большом столе. – Кажется,наш дружок Коротков у меня вчера спер мою любимую ручку. Что-то я ее никак ненайду. Вот и пускай вас после этого к себе в кабинет, вмиг все растащите.
– Поищите как следует, – посоветовала Настя. Онаотчетливо помнила, как вчера Юра вертел эту ручку в пальцах, а потомавтоматически сунул в карман кителя. Сегодня он этого уже и не вспомнит, темболее что китель снова висит в шкафу до лучших времен и Юрка до него не скородоберется.
– Ну черт знает что такое, – продолжал ворчатьГордеев, выдвигая один за другим ящики стола и проверяя их содержимое. –Сыщики, едрена матрена, борцы с преступностью. Юристы, между прочим, с высшимобразованием. Офицеры. Ничего оставить нельзя, все тут же к рукам приберут, апотом сделают глазки пуговками, дескать, что вы, гражданин начальник, не брали,не трогали, не видели, вы ее, наверное, сами вместо колбасы съели. Да, –он резко поднял голову, – так что у тебя?
– У меня, Виктор Алексеевич, Лепешкин с Ольшанскимсрослись.
– Как это?
– А как сиамские близнецы. У Лепешкина – убийствоГалактионова, у Ольшанского – разглашение тайны усыновления, но это, каквыяснилось, куплет и припев от одной и той же песенки. С Лепешкиным мы работаемофициально, Ольшанскому втихаря помогаем, таская ему информацию по делуГалактионова. Вы же понимаете, что так продолжаться не может. Мы сидим напороховой бочке. Растащив работу по двум разным следователям, мы никогда нераскроем убийство Галактионова. В то же время, если объединять дела уЛепешкина, то у меня сделается инсульт. А Миша Доценко станет многоженцем.Чтобы поправить то, что напортил Игорь Евгеньевич, Михаилу пришлось влюбить всебя чуть не пол-Москвы. Дамочек-то у покойника было много, и каждую из нихЛепешкин умудрился обидеть, а то и оскорбить, и каждая ушла из его кабинета,унося с собой не только отвращение к следователю, но и нерассказаннуюинформацию.
– Ты хочешь сказать, что Лепешкин – неграмотныйследователь и ты не хочешь с ним работать? – спросил Гордеев, внимательноглядя на Настю и прекратив бесплодные поиски пропавшей авторучки.
