1
Когда я проснулся и увидел, что лежу в какой-то землянке, а лица у моих людей густо вымазаны белой глиной, мне, честно скажу, страшно не было. Потому что я проснулся от того, что услышал Хвакира! Я, правда, и раньше догадывался, что он где-то рядом, и верил, что он не оставит меня в беде, и поэтому смело повернул на Ржу. И это я его ждал тогда, когда мы сели на мель. Но тогда это были только одни мои догадки и надежды. А теперь он подал голос! Значит, я не ошибался, значит, он и вправду шел за мной, а теперь он хочет мне помочь – вот о чем я тогда сразу подумал. Но я и еще вот о чем подумал, и это уже не с такой радостью: что помочь нам всем троим он не сможет. Потому что Чурык не таков, чтобы позволить оставлять себя совсем без жертвы. То есть если мы пойдем все трое, то Чурык сразу поднимет тревогу или даже кинется за нами в погоню. Значит, одному из нас нужно остаться. Но кому? И я посмотрел на Щербатого. Потому что чего было смотреть на Лузая, он же Хвакира не слышал. Значит, Хвкарик выбирает кого-то из нас – меня или Щербатого, подумал вдруг я. И вот тут мне уже и вправду стало страшно! Потому что кто я такой?! И почему это я раньше был уверен, что Хвакир идет за мной, чтобы меня спасти? А если, чтобы погубить? И вот сейчас он призовет Щербатого: «Бр-рат! Бр-рат!» – Щербатый встанет и пойдет, а с ним пойдет Лузай. И что, разве у меня тогда не хватит мужества и чести, чтобы остаться?! Да что я, смердов сын?! Конечно, хватит! Вот о чем я тогда думал! И я бы тогда там остался, я уже тогда это решил для себя!..
Но Хвакир решил иначе. Потому что Щербатый еще раз послушал его, как он воет, и вот так покачал головой – и вдруг сказал, что не хочет уходить. И я с ним не спорил. А Лузай, который раньше ничего не слышал, теперь точно так же ничего не понял! Потому что когда мы вышли из землянки, он сказал, что всегда считал Щербатого и трусом, и глупцом. И он хотел еще что-то сказать, но я тут же велел, чтобы он замолчал. И вообще, в ту ночь я был очень гневен.
А тьма была кромешная! Хвакира мы не видели, а просто шли на его голос. Лузай сперва просто молча удивлялся, а потом не утерпел и спросил, кто это нас ведет – и я сказал, что это добрый дух. А он тогда спросил, каков этот дух из себя, а я сказал, что духа увидеть нельзя. Больше он ничего у меня не спрашивал. И я тоже молчал. Так мы и шли дальше молчком, в кромешной тьме, в грязи, под проливным дождем. И только иногда мне чудилось, будто на меня из темноты смотрят большие, красные, горящие как угли глаза. Говорят, что это у Хвакира из-за того, что он очень свиреп. А я на это всегда отвечал – и буду дальше отвечать, – что это оттого, что он всегда голоден. И поэтому я всегда бываю с ним щедр. Так было и в ту ночь, когда я то и дело доставал из кошеля диргемы и бросал их во тьму, и бросал, и бросал!
Потом дождь кончился и рассвело, идти стало намного легче. Кроме того, у нас был верный проводник, и поэтому мы не плутали. И мы шли, очень быстро, весь день. А когда начало смеркаться, мы набрели на только что погасший, но еще не остывший костер. Я велел посмотреть, не осталось ли там чего. Лузай посмотрел и нашел в золе два куска отменно запеченной оленины. Мы поели и сразу легли, и сразу же крепко заснули. Хвакир сидел в ближних кустах и сторожил наш сон.
А на рассвете он нас разбудил – завыл, – и мы опять пошли. И так мы шли три дня. А на четвертый день земли рыжих кончились и мы вступили в Гиблый Лес. Там никто не живет. Но там нет и дичи. И нет птиц. Там даже неба за деревьями не видно. И там поэтому всегда темно, только гнилушки светятся. И там, конечно, всегда тихо. Даже Хвакир там молчал – мы шли на звук его шагов. Он все время был где-то совсем рядом, но мы ни разу его не видели. И сколько мы так шли, я не знаю. Может, мы так шли неделю, а может две. Коренья собирали, ягоды. Грибов не трогали. Даже костров не жгли. Потому что если разожжешь там костер, то сразу угоришь – дым там очень сладкий, он навевает сон, а сон этот отравленный: заснешь – и уже больше не проснешься. Вот так мы тогда шли! А устанем, ляжем просто на землю и спим. Проснемся – слышим: рядом кто-то ходит, урчит, зовет вставать. Встаем и идем дальше. И я уже давно не думал, куда мы идем и зачем, и выйдем ли или не выйдем. Я тогда просто шел, сам не знаю, куда, и молчал. Лузай тоже молчал. Мы, повторяю, просто шли и шли и шли…
И вдруг мы оттуда вышли! Но это совсем не означает того, что тогда вдруг что-то сильно изменилось – нет. А просто дальше лес уже был как лес, и в нем было уже почти светло, и была дичь, и были птицы. Птицы пели. А потом был берег, а внизу река. Из нее мы долго пили воду. И вообще, первых три дня мы не спешили, отъедались. И все эти три дня Хвакир молчал.
А после опять подал голос! И мы опять пошли – на север, к морю. Скоро лес кончился, и мы вступили в Жадные Пески. Там всегда нужно быть очень настороженным. Там же ступил чуть в сторону – и сразу чувствуешь, как начинаешь вязнуть. Тогда ложишься на живот, ползешь. И выползаешь на тропу…
