Тягостно мне Неволить язык — Песню слагать. Одина мед Мне не дается. Трудно слова Из горла исторгнуть[2].
Мы все застыли в безмолвном удивлении. Это был отрывок из хорошо известного стихотворения Эгиля Скаллагримссона, написанного на смерть горячо любимого сына. Квасир только и смог, что выдохнуть восхищенное «хейя», и даже Финн пробормотал нечто одобрительное.
А мне припомнилось пропахшее рыбой дыхание Квасира и слова, которые он прошептал мне возле ночного костра: «Ни за что не поверю, будто этому мальчишке всего девять лет».
— Неплохо, — проскрипел в темноте Мартин. — По крайней мере это заставило тебя на некоторое время заткнуться, Лошадиная Голова.
— Очень жаль, что Орм не убил тебя в свое время, — откликнулся Финн из своего угла, где он сидел, привалившись к сырой каменной стене. — Ну ничего, я могу это исправить…
— Жил-был когда-то один добрый норманн, — заговорил вдруг Олав голосом, высоким и пронзительным, как полет стрелы, — и вот какая с ним приключилась история.
Квасир — падкий, как ребенок, на все истории — с готовностью рассмеялся. Да и Торгунна, увидевшая возможность хоть немного ослабить накал страстей, попросила продолжать.
— Итак, жил этот норманн… назовем его Финном… в маленькой деревне на берегу фьорда, — завел свое повествование Олав (он, конечно же, слышал сердитое сопение Финна, но пропустил мимо ушей). — И вот в один прекрасный день надумал он запастись дровами. В ближней роще он не нашел достойного дерева, поэтому пошел дальше. Шел он и шел, пока не увидел отличный дуб на берегу реки. Обрадовался Финн и сказал: «Вот дерево, которое надолго обеспечит меня дровами!»
Вскарабкался он на дерево, выбрал себе ветку потолще и уселся на нее верхом. Устроившись поудобнее, принялся он рубить ту самую ветку, на которой сидел. Тем временем проходил мимо христианский священник из соседней деревни. Услышал он стук топора, посмотрел наверх и увидел Финна. Тот тоже его увидел и не на шутку встревожился, ибо доходили до него слухи, будто священник владеет сильной магией.
— А этого святошу, случайно, не Мартином кликали? — прервал мальчика Квасир, и Олав согласился, что да, именно так все и было.
— Итак, священник Мартин спросил Финна, что он там делает, — продолжал мальчик. — Тот объяснил, что рубит дрова для своего очага. «А на что это еще похоже?» — сердито спросил Финн. «Плохой ты избрал способ рубить дрова», — сказал ему священник. «Я знаю лишь один способ рубить дрова, — возразил Финн, — и он очень простой. Берешь топор и рубишь».
— Правильно говорит парень, — вмешался Финн, но все остальные зашикали.
— Тогда Мартин объяснил ему, что лучше сначала повалить дерево, а затем уже обрубать ветви. И сказал так: «Если рубишь ветку, на которой сидишь, неминуемо упадешь и разобьешься насмерть». Выслушав его, Финн рассердился и посоветовал священнику идти и трахать коз.
Торгунна возмущенно вскрикнула. Зато Иона Асанес и Квасир рассмеялись в голос, ибо мальчик, что называется, попал в точку. Именно так бы и сказал наш Финн. Более того, Олав умудрился даже скопировать его интонации.
— Мартин лишь головой сокрушенно покачал — мол, бывают же такие глупцы! — и отправился восвояси. А Финн продолжал рубить ветку и тоже посмеивался над глупостью священника. Хотя… посмеиваться-то он посмеивался, но сам поглядывал по сторонам: не притаился ли где невидимый Мартин-колдун? А то, не ровен час, еще обидится и проклянет…
И вдруг — совершенно неожиданно — ветка сломалась, и Финн полетел на землю. Лежал он, значит, с дубовой веткой под задницей и вспоминал недавний разговор с Мартином-монахом. И чем больше вспоминал, тем больше убеждался: дело здесь нечисто. Не иначе, как этот самый Мартин обладает даром предвидеть будущее. «Он же сказал, что ветка сломается, я упаду и убьюсь, — рассуждал сам с собой Финн. — Ветка и впрямь сломалась — именно так, как он предсказал. Понятно… он ведь священник и в таких делах разбирается». И тут Финна осенило: раз все произошло, как предсказал Мартин, значит он, Финн, уже умер! Ну, он и остался лежать — как если бы в самом деле умер.
