«…А в 70-е годы у нас появилась и общность политических взглядов».
После проигрыша матча Фишеру позиции Спасского в СССР, ранее прочные, пошатнулись. По-прежнему один из сильнейших в мире, он получал много приглашений на участие в соревнованиях. Но дорогу на Запад ему все чаще закрывали. В прошлом он любил показать себя фрондером, но теперь ему не прощали его левые фразы. Он принял правильное решение — развелся со своей советской женой и женился на француженке, внучке деникинского генерала, сотруднице французского посольства в Москве. И, посетив самые высокие сферы советского руководства, получил разрешение покинуть СССР и обосноваться в Париже. Его, человека с двойным гражданством, знакомые стали называть «диссидентом на одной ноге».
«Мы начали матч (1977 года — В.К.) приятелями, а закончили его врагами. Единственное, чего я не могу простить человеку с антитоталитарными взглядами, — что он позволил превратить шахматное поле боя в испытательный полигон против меня. Но не надо забывать: Спасский несколько лет боролся за свою политическую самостоятельность, а получил разрешение на выезд «случайно» ровно через месяц после моего отъезда из Советского Союза».
Кто знает, какие обязательства ему пришлось взять на себя в обмен на выездную визу…
Нужно все же отметить, что Спасский был одним из немногих гроссмейстеров, кто не подписал состряпанное в конце августа 1976 года грязное письмо, подписанное 31-м гроссмейстером СССР.
Матч 1977 года со Спасским в Белграде — незабываемое событие.
Спасский готовился к нему очень серьезно; но не в шахматном плане, как готовятся обычно, стараясь в домашних условиях опровергнуть дебютные построения противника, а практически. Так, он сыграл тренировочный матч с Тимманом, во время которого сидел чаще не за доской, а в стороне, изучая позицию по демонстрационной доске.
Вскоре после приезда обеих сторон в Белград начались переговоры. Я все еще не очень окреп после случившегося в Швейцарии дорожного происшествия, у меня плохо работала кисть правой руки, и с разрешения противника и судейской коллегии мне было разрешено в цейтноте делать ход двумя руками, то есть одной рукой передвигать фигуру, а другой — нажимать на кнопку часов. Также, помнится, по моей просьбе начало первой партии было отложено на два дня.
Матч начался при колоссальном игровом перевесе на моей стороне. В первой половине матча я выиграл четыре партии при пяти ничьих. И эти ничьи Спасскому тоже было нелегко удержать. На удивление, я очень тонко чувствовал своего противника — вряд ли когда-нибудь в своей практике я ощущал такое.
А после 9-й партии Спасский отсел от стола, где мы играли. Бокс на сцене — небольшой закуток для Спасского у меня за спиной — был оборудован по просьбе Спасского заранее, перед началом матча. Оттуда тяжелыми шагами, с полузакрытыми глазами, как медиум, он приходил делать ход на доске, за которой я сидел. И я потерял всякий контакт с моим противником.
Одновременно он повторил трюк Фишера, чуть по-другому, правда: он не пришел на одну из партий, а потом потребовал, чтобы она была сыграна, угрожая иначе прекратить матч. Этот вопрос обсуждался на заседании организационного комитета матча. Я знал, что на требование Спасского нельзя соглашаться: «джентльмен в спорте всегда проигрывает» — эту фразу я помнил отлично. Но мне выламывали руки. Говорили: «В этой сложной политической ситуации мы — неприсоединившаяся к блокам страна — организовали матч. В какое положение вы нас поставите, если матч будет сорван!?» Этот одноногий диссидент знал, как использовать политическую ситуацию. Меня вынудили согласиться. Как и следовало ожидать, переигровку — 12-ю партию я проиграл. Нервы мне изрядно попортили, и очень скоро я это осознал. Одну за другой, делая грубейшие, немыслимые ддя квалифицированного шахматиста ошибки, я проиграл четыре партии подряд. В одной из них я, потеряв нервы, попытался по примеру Спасского играть не за столом, а из бокса. Глупая, бессмысленная затея.
Запомнилась мне 13-я партия матча. В хорошем положении я задумал матовую комбинацию с жертвой ферзя. Какой-то голос нашептывал мне: «Ну, давай, жертвуй, будь мужчиной!» И я отдал ферзя. А мата не оказалось, и я тут же сдался. И я ушел со сцены и пошел одеваться. А когда через несколько минут я проходил через сцену, уже в пальто, Спасский все еще сидел за доской, которую я покинул. Как объяснить его поведение? По-видимому, запрограммированный быть медиумом на протяжении пяти часов, он все еще не мог понять, что случилось, почему после трех часов игры он больше не нужен…
В те дни я отметил, что сопровождавшая меня на матче Петра тоже находится под сильнейшим парапсихологическим влиянием. Эта новинка советской прикладной психиатрии была искусно развита на матче 1981 года в Меране.
Вот еще кусочек из книги «Антишахматы»: «Мною и моими помощниками было отмечено усиление активности неприятельской стороны во второй половине матча. В Белграде появлялся то один, то другой советский гроссмейстер, на матч прибыл главный начальник над шахматами, зампред Спорткомитета Ивонин (с чего бы это? — думаю я сейчас, ведь ни Спасский, ни я уже не были в его подчинении! — В.К.), в зале сновали работники советского посольства в Белграде, какие-то люди с чемоданчиками — их советское происхождение было неоспоримо. Какое оружие применялось против меня — было неясно, но все вокруг, включая поведение Спасского, выглядело загадочно и мрачно…»
