Давно закончилась осада. В приморском воздухе теплынь. У крепостного палисада Седеет древняя полынь. И там, в полыни и щебенке, Ржавея тихо до поры, Уютно, как дитя в пеленке, Лежат чугунные шары. Иным уже не снится порох — Ведь ядра сплошь из чугуна. Но есть такие, для которых Еще не кончена война. Они в своем покое хрупки. Беда их в том, что в нужный миг Огонь дистанционной трубки К заряду бомбы не проник. И шар с пороховой утробой, Покрывши ржавчиной бока, Лежит притихшим недотрогой — Он хочет искры, иль толчка. То ночь, то знойный день нахлынет… Скользит в тиши за годом год. И может быть, никто в полыни Шары не сыщет, не толкнет. Они, возможно, станут прахом Без грома, дыма и огня. …Но есть во мне кусочек страха, Что ждет один из них — меня.
Коля дочитал и смущенно примолк, глядя в стол. Другие тоже молчали. Слышно было только, как жует пряник Савушка. Потом Саша тихонько сказала:
— Опять про это… Страх какой…
— Кто сочинил-то? — наконец небрежно спросил Фрол.
— Француз один. Шарль Дюпон…
— Разве французы могут сочинять по-нашему? — не поверил Макарка.
— А он по-своему… Вот тут написано. «Недавно в наших краях побывал французский литератор месье Шарль Дюпон, который во время Крымской кампании служил офицером в дивизии Мак-Магона и принимал участие в штурме Малахова кургана, где и был ранен штыком в плечо. Нынче он посетил в Севастополе памятные ему места, а оказавшись в нашем городе, принес в редакцию свои стихи. На русский язык их перевел, с любезного разрешения автора, преподаватель мужской гимназии г-н Раздольский…»
— Ну и глупо перевел, — сумрачно сказал Фрол. — «Палисад» какой-то… На бастионах никаких палисадов не было, а были бруствера…
Коля заступился:
— Это ведь не только про здешние бастионы, а вообще про войну. У некоторых крепостей внешнее ограждение называется палисадом. Здесь так для рифмы сказано, чего придираться-то…
— А про бомбы всё правильно, — вдруг подал голос Федюня. — Лежат, лежат, а если зацепишь ненароком… Помните, как на Третьем бастионе в том году? Сразу двоих…
— Кабы только там… — вставил слово Макарка. — Мы раньше на Аполлоновке жили, у меня там дружок был, Васятка Тихий. Нашел такой шарик, катнул по ступенькам да сам же за ним и побежал…
Федюня вздохнул по-взрослому:
— Всех случаев-то и не сочтешь…
— Каких случаев, — разом осипнув от страха, спросил Коля. Хотя спрашивать было глупо: и так понятно.
— А вот таких, значит, интересных, — привычно хмыкнул Фрол. — Идет человек с головой, и бах — нету головы… Ты, Николя, тут человек новый, потому запомни. Будешь летом лазать по траншеям, так на ядра гляди с умом. Когда совсем гладкое, тогда не страшно, а ежели в нем дырка или торчит какая-нибудь писька, лучше обойди стороной…
— Ты, Фрол, совсем бессовестный со своим языком, — сказала Саша.
— А чего… Торчит и торчит. Это, значит, остатки трубки или фитиля. А внутри начинка…
Коля съежил плечи, накрытый новой волною страха. Вот, значит, как здесь бывает! До этого часа он про такое и не думал. Когда прочитал в газете стихи Шарля Дюпона, то слова про спящие в полыни бомбы он воспринял не по правде, а в переносном смысле. Ну, как бы про судьбу. Будто о том, что во время войны смерть пощадила боевого офицера, но не отпустила совсем, а ходит по пятам. Может открыть в нем старые раны или ударить по сердцу такой памятью, что оно не выдержит… А выходит — бомбы на самом деле. Рядом…
