Живем мы в теле, как в отеле, Ему рабы, мы с ним грубы, Как постояльцы без постели Стучим извне в свои гробы, И, возвращаясь в них с утра, Боимся спутать номера. Прийти в соседские постели, Проснуться, перепутав нить, Открыть глаза на чуждом теле, Чужой рукой пошевелить. Чтоб рабство было добровольным, Должны мы наслаждаться болью, Под поцелуями судьбы Гордиться тем, что мы рабы. Лишь номер комнаты в отеле — Всё, что мы ведаем о теле…
Коломбина
У нее было такое выражение лица, будто она голая. Выражение морд ее обуви тоже всегда было особенным: будто обувь что-то скрывала. Это подкупало всех, кроме женщин.
Тело было ей мало, внутри было слишком много всего. Ее любви хватило бы на несколько жизней. Сердце было большим, как у собаки, оно с трудом помещалось в маленькой девичьей грудной клетке. Порой казалось, что еще немного — и грудь начнет трескаться как скорлупа, и оттуда цыпленком вылупится настоящее чувство. Но она много лет ждала любви, а та не приходила. Она смотрела в никуда, ловя каждый шорох в неведомом, но забывала выключить чайник в своем вагончике и привязать себя страховкой, когда ходила по канату. Ее звали Бетти, и она работала под куполом цирка на огромной высоте.
Железный Самсон
Железный Самсон зарабатывал в цирке, перепиливая себя вдоль. Денег хватало только на обратное оживление. После представления он съедал на полкурицы больше. Его член не умещался в штаны, а глаза двигались отдельно друг от друга — один думал о сейчас, другой о никогда. Его взгляд был двойным — на тебя и мимо.
Он был из редких людей, которые голыми чувствуют себя так же свободно, как и одетыми. Его тело было сшито из веревок и шрамов. Он говорил о себе «он», но думал не это. Акробаты издевались над тем, что он использовал слова без разбора и произносил их как пишется. Они не знали, что говорить он учился по книжкам и что до шестнадцати лет с ним почти никто не разговаривал. Он был так необразован, что сам придумывал цитаты из классиков. Детство Самсон провел, лепя из пластилина множество солдатиков и ведя долгие вымышленные войны под скрип половиц. Еще он по несколько часов в день пытался сломать руками огромную ветку дерева во дворе, так и воспитал свою силу. Его единственным другом была черепаха по имени Хи, но она не слушалась команд и надолго пряталась за шкаф. Когда черепаха умерла от старости, он понял, что панцирь — это ее череп и что кроме головы у нее ничего не было. Тогда он перепилил себя в первый раз. Потом это стало его куском хлеба.
Он умел завязываться в узел и плевать огнем, ходил на пальцах одной руки и не боялся высоты. Единственное, чего он не умел — это объяснить женщине, чего он хочет. Однажды он попробовал поиграть на гитаре, но деревянные ребра лопнули от его медвежьих объятий. Музыки так и не получилось. Вот так же у него не получалось с женщинами. Им было больно от его прикосновений, они вскрикивали и вырывались. Поэтому он, могучий и жилистый, оставался девственником. Однажды он встретил в цирке Коломбину. Она шла усталая, спотыкаясь о свои следы, и тихо переживала о чем-то. Ее кожа просвечивала голубым, по волосам ползла гусеница, а на руке была ссадина от неудачного прыжка на канате. Старший администратор Павлин окликнул ее так громко, что у нее сразу поменялся цвет лица, она судорожно свернула за угол и разбила самсоново сердце. С тех пор он ни на минуту не переставал видеть ее образ перед собой. Коломбина даже не знала, что теперь все ночи Самсон проводит с ней. Что он выучил каждое ее сердцебиение и в своем много раз перепиленном теле хранит столько огня, что может согреть ее всю, вместе с вагончиком, цирком и лошадями. У нее были холодные руки и недосоленные слезы. Она мечтала о любви и не могла заснуть ночью. Он бессмысленно ходил — и это называлось медитацией. Его чувства истончились как паутина, он начал слышать толщину кожи своей мысленной женщины и длину ее шага. Он узнал ее и страхи, мечты и маленькие тайны, он сам наполовину стал ею. Теперь ему больше не нужно было уметь правильно выговаривать слова.
