Возвращение Ермолова на линию. – Смерть Александра I. – Персидская война. – Неудачи России. – Бездействие Ермолова. – Паскевич. – Победа Мадатова при Шамхоре. – Победа Паскевича. – Отъезд Ермолова с Кавказа. – Его карьера и политика
Известие об этом трагическом событии настигло Ермолова в Тифлисе. Он сразу же послал распоряжения Варфоломееву, который в это время находился на Кубани, заменить Лисаневича, а сам через несколько дней отправился во Владикавказ. Там он на некоторое время задержался из-за болезни; однако в начале августа уже появился в Грозном, по дороге убрав боевое оснащение нескольких крепостей, чтобы оно не попало в руки врага. Продолжив свое движение к Внезапной, он значительно приуменьшил размеры этой крепости. А после второго посещения Грозного, которому всерьез угрожал Бейбулат, начал возводить новое укрепление и новую деревню как раз напротив Таш-Кичу. Они были построены на месте разрушенных им аула Герзель и Аксая. Выбранное им место находилось в Кумыкской равнине, вдали от гор и лесов; оно было труднодоступно для чеченцев, а значит, его было легче защищать. Амир-Хаджи-Юрт был построен заново и укреплен[52].
Подкрепление в 7000 человек было набрано в Закавказье, что, как оказалось впоследствии, сыграло свою роковую роль. Остаток 1825 года прошел в строительстве новых и демонтаже старых крепостей, но реальных столкновений было мало. Однако в декабре произошло событие, которое в скором времени крайне негативно отразилось на судьбе и карьере Ермолова. Неожиданно в Таганроге умер Александр I, трон перешел не к его брату Константину, а к другому брату – Николаю I. Результатом стало восстание декабристов в Санкт-Петербурге. Хотя Ермолов, ошибочно провозгласивший царем Константина, быстро исправил свою вполне естественную оплошность, и, хотя войска, которыми он командовал, без ропота восприняли это известие, Николай с подозрением относился к генералу. Совершенно очевидно, что, по крайней мере, с начала своего правления Николай не высказывал благоволения или хотя бы дружелюбия по отношению к своему командующему на Кавказе. Из-за этого враги Ермолова скоро дали волю своим чувствам[53].
Однако на какое-то время Ермолов сохранил свой пост и в 1826 году начал свою последнюю кампанию в Чечне и на Кавказе.
Как всегда успешный на поле битвы, он «наказал» восставших чеченцев, сжигая их деревни, уничтожая леса, нанося им удары в стычках, которые так и не переросли в настоящие сражения, а иногда даже откровенно ведя себя с ними как с крепостными[54].
Внешне его победа была полной. На линии опять воцарился мир, и на некоторое время забыли о слове «газават». Ермолов вернулся в Тифлис, несколько обеспокоенный, но даже не представляющий, что приготовила ему судьба.
Было уже лето 1826 года. Пограничные споры с Персией, истоки которых уходили корнями в Гулистанский договор и которые лишь обострились в результате внешне успешной миссии Ермолова, вошли в такую фазу, что военный конфликт стал вполне вероятен, если не неизбежен. Сам главнокомандующий придерживался того же мнения и отстаивал его в Петербурге, требуя подкрепления. Но ни император, ни министр иностранных дел граф Нессельроде не верили, что Персия так скоро рискнет противостоять России. В любом случае они считали, что расквартированной на Кавказе армии будет достаточно даже в случае войны, и вместо подкрепления отправили графа Меншикова в Тегеран с богатыми подарками по случаю восшествия на престол Николая и с целью укрепить дружеские связи между двумя дворами. Они ошибались, а Ермолов был прав: однако это, вполне естественно, лишь усугубило его вину в глазах его господина, когда 19 июля в Карабах вторглась персидская армия под командованием принца Аббас-Мирзы. Вторжение вряд ли явилось для Ермолова неожиданностью, но он оказался абсолютно не готов к нему. Конечно, официального объявления войны не было, и посол России все еще находился во владениях шаха. Никто лучше Ермолова не знал особенностей образа мысли и поведения восточных правителей и того, какое значение они придают соблюдению международных норм. Однако высказать свои соображения означало лишь навлечь на себя совершенно очевидный упрек: «Если вы так уверены, что Персия стремилась к войне, почему же вы не прибегли к самым очевидным способам убеждения?» По дороге обратно в Россию Меншиков был задержан сердаром Эривани, и ему было разрешено продолжить путь только благодаря вмешательству британского министра, которого русские же и обвинили в интригах с целью разжигания войны. Пограничные провинции Бомбак и Шурагель подверглись вторжению эриванских войск, а Карабах – армии Аббас-Мирзы. Русские войска, разбросанные небольшими отрядами по всей территории большой страны, подверглись внезапному нападению и в большинстве случаев были уничтожены. Гюмри (Александрополь) был взят в блокаду, однако гарнизону удалось бежать. С другой стороны, отряд численностью почти 1000 человек, забыв о традициях Котляревского, сложил оружие на берегу Ак-Карачая. Шуша также была осаждена, однако под командованием коменданта полковника Реута и его помощника майора Клюке фон Клюгенау (это имя мы еще не раз услышим в связи с Дагестаном) город держался полтора месяца. Через 6 недель подоспела помощь, и осада была снята. Вероятно, это спасло Грузию от участи Карабаха, который был разрушен, а население было почти целиком вырезано. Елизаветполь открыл ворота завоевателям. Дальняя Ленкорань была покинута гарнизоном, который нашел себе прибежище на острове.
