Андрей Курбский, можно сказать, – первый крамольник, который посмел вести диалог со своим венценосным палачом. И палач был так разъярен, что даже не использовал шансов закончить свою войну, когда это еще было возможно, потому что более всего он жаждал захватить в плен проклятого крамольника Курбского, и пытать его, и предать своими руками самой мучительной смерти.
Андрей Курбский, можно сказать, – первый крамольник, который посмел вести диалог со своим венценосным палачом. И палач был так разъярен, что даже не использовал шансов закончить свою войну, когда это еще было возможно, потому что более всего он жаждал захватить в плен проклятого крамольника Курбского, и пытать его, и предать своими руками самой мучительной смерти. Захватив в 1577 году город Вальмор, откуда было писано первое письмо князя, и не добыв Андрея, Иван поклялся, что все равно изменника изловит.
Иван жаждал полностью изменить порядок правления в Московии, но, по словам Ключевского, «усвоив себе чрезвычайно исключительную и нетерпеливую, чисто отвлеченную идею верховной власти, он решил, что не может править государством, как правили его отец и дед, при содействии бояр, но, как иначе он должен править, этого он и сам не мог уяснить себе».
Переписка с Андреем пришлась на весьма любопытные годы правления Ивана – на так называемую опричнину. Первое письмо как раз и приходится на 1564 год, когда и начался в Московском царстве опричный кошмар. Опричнине предшествовало несколько значимых для царя событий: в 1553 году он тяжело болел и близостью к смерти, как ему казалось, проверил на верность своих друзей, а едва оправившись, собрался на богомолье, куда решил взять с собой недавно родившую первенца царицу и младенца Дмитрия. Курбский передал ему слова Максима Грека, что не стоило бы царю ездить по монастырям и возить с собой ребенка, не то младенец может умереть, лучше пусть царь справедливо управляет своим государством и проявляет к народу кротость. Иван рассердился и поехал не к Максиму, а к его противнику Вассиану. Тот дал другой совет: «Если хочешь быть настоящим самодержцем, не держи около себя никого мудрее тебя самого; ты всех лучше. Если так будешь поступать, то будешь тверд на своем царстве, и все у тебя в руках будет, а если станешь держать около себя мудрейших, то поневоле будешь их слушаться».
Во время этой поездки, действительно, случилось немыслимое – сходни с судна на берег перевернулись, младенец упал в воду и не то утонул, не то сильно простудился и потом умер. А в 1560 году, успев родить Ивану еще двоих сыновей – Ивана и Федора, скончалась от непонятной болезни любимая Анастасия. Иван был уверен, что ее либо околдовали, либо отравили. Если Анастасия как-то еще сдерживала безжалостность царя, то после ее смерти его гнев был устремлен на все окружение. Иван жаждал полностью изменить порядок правления в Московии, но, по словам Ключевского, «усвоив себе чрезвычайно исключительную и нетерпеливую, чисто отвлеченную идею верховной власти, он решил, что не может править государством, как правили его отец и дед, при содействии бояр, но, как иначе он должен править, этого он и сам не мог уяснить себе. Превратив политический вопрос о порядке в ожесточенную вражду с лицами, в бесцельную и неразборчивую резню, он своей опричниной внес в общество страшную смуту, а сыноубийством подготовил гибель своей династии».
«Горе царь избывал в пирах и показном веселье, его развлечения были непристойны и, как писали современники, отвратительны. Между новыми любимцами государевыми, – рассказывает Карамзин, – отличались боярин Алексей Басманов, сын его, кравчий Федор, князь Афанасий Вяземский, Василий Грязной, Малюта Скуратов-Бельский, готовые на все для удовлетворения своему честолюбию. Прежде они под личиною благонравия терялись в толпе обыкновенных царедворцев, но тогда выступили вперед и, по симпатии зла, вкрались в душу Иоанна, приятные ему какою-то легкостию ума, искусственною веселостию, хвастливым усердием исполнять, предупреждать его волю как божественную, без всякого соображения с иными правилами, которые обуздывают и благих царей, и благих слуг царских, первых в их желаниях, вторых в исполнении оных. Старые друзья Иоанновы изъявляли любовь к государю и к добродетели: новые только к государю, и казались тем любезнее. Они сговорились с двумя или с тремя монахами, заслужившими доверенность Иоаннову, людьми хитрыми, лукавыми, коим надлежало снисходительным учением ободрять робкую совесть царя и своим присутствием как бы оправдывать бесчиние шумных пиров его… Развратники, указывая царю на печальные лица важных бояр, шептали: „Вот твои недоброхоты! Вопреки данной ими присяге, они живут адашевским обычаем, сеют вредные слухи, волнуют умы, хотят прежнего своевольства“. Такие ядовитые наветы растравляли Иоанново сердце, уже беспокойное в чувстве своих пороков; взор его мутился; из уст вырывались слова грозные. Обвиняя бояр в злых намерениях, в вероломстве, в упорной привязанности к ненавистной памяти мнимых изменников, он решился быть строгим и сделался мучителем, коему равного едва ли найдем в самых Тацитовых летописях!»
