«Всегда ты был хозяином приближен, Ни платьем, ни едою не обижен. Души в тебе не чаял он — почто ты Спешишь отвергнуть ханские заботы? Зачем ты от Сэнгума убегаешь, На произвол судьбы его бросаешь?»
Видя, что жена начинает отставать, Хухучу крикнул ей: «Никак, ты хочешь стать женой Сэнгума?»
На что та ответила: «Негоже, милый, бессовестною тварью, псу подобной, считать меня! Прошу тебя, оставь ему хотя бы чашу золотую! Пусть будет из чего воды напиться».
Хухучу швырнул назад золотую чашу и поскакал восвояси. Явившись к Чингисхану, конюший поведал владыке, как бросил Сэнгума средь песчаных барханов, пересказал слово в слово свою перебранку с женой. Выслушав его, Чингисхан повелел: «Дарую жизнь лишь женщине его. Конюший же, что бросил хана, что своего же властелина предал, и моего доверья недостоин». И Хухучу тотчас был казнен.
Рассказ о том, что замыслил надменный Таян-хан
Узнав о случившемся в урочище Дидиг сахал, мать Таян-хана найманского Гурбэсу* сказала: «Ван-хан — потомок рода древнего и ханского к тому же. Пусть принесут мне голову несчастного того. И если убиенный — точно хан хэрэйдов, устроим тризну по усопшему тогда».
С чем и послали к Хори субэчи. Тот голову убитого отсек, доставил в ставку, где ее и опознали. А опознав, водрузили на белый войлок и совершили обряд жертвоприношения — возложили перед новым кумиром напитки и кушанья; прислуживали при этом невестки — стол трапезный накрывали, кубки с вином подносили, наигрывали на хуре*.
В разгар церемонии голова Ван-хана вдруг рассмеялась.
«Она смеется!» — вскричал взбешенный Таян-хан и велел ее растоптать.
Воля хана была немедля исполнена.
Тогда найманский воевода Хугсэгу сабраг, поступок хана не одобрив, изрек: «Негоже, хан, с кумиром — главою хана убиенного — так обходиться. Вон и собаки заскулили на дворе. Все это не к добру! Отец твой, Инанча билгэ, однажды слово обронил такое:
«Почтенные пришли ко мне года, Жена была, однако, молода. И был всевластным Небом дар мне дан: На свет явился мальчик — сын Таян. Тщедушным, словно хилый тальник, сын мой рос, И задавал я сам себе вопрос: Как сможет он страною управлять, Тьмой подданных своих повелевать?» Сомнения терзали душу твоего отца, и, видно, неспроста. Собаки брешут — беды на носу. Единовластно ханша Гурбэсу В округе всем и всеми управляет. Ты робок, Таян-хан, и мягкотел. Охота — твой единственный удел, Другого голова твоя не знает».
Не вняв увещеванью воеводы, самолюбивый Таян-хан надменно рек:
«Торчат в степи, что на востоке, и много возомнили о себе монголы. Их кучка жалкая до смерти запугала, согнала с отчины и в бегство обратила, и, наконец, свела-таки в могилу Ван-хана, потомка древлеславнейшего рода. Ужели всех прибрать к рукам они хотят, поставить хана своего над нами? Известно, что на небе два светила — луна и солнце; в их воле освещать небесный свод. Но как же можно на земле двум ханам сразу править?! Я непременно попленю монголов этих и в отчину свою их пригоню»*.
Но мать его на это возразила:
«Что пользы нам от них? Одна морока! Немытые тела их так смердят, Одетые в нестираный халат. Нет от монголов никакого прока. Нам приближать их вовсе не пристало. Вот разве только девок их отбить, Пригнать да хорошенько их отмыть — Могли б они коров доить, пожалуй».
На это Таян-хан сказал:
