Три хохлатых ворона скачут в мураве,Три коня распряженных резвятся на лужке,Три кабана свирепых мчатся по тропе.
Эта детская песенка обрушилась на меня с сокрушительной силой. У меня перехватило дыхание, глаза заволоклись слезами, и я попятился на два шага.
– Видишь, маленький король, ты её не забыл, – прохрипел каменный голос. – Я есть память лесных глубин.
Тут самое высокое пламя ближнего костра запустило в чёрное небо пригоршню искринок. Мимолетный проблеск осветил повозку. Под обтрёпанным капюшоном я мельком увидел косматую свалявшуюся бороду. Плащ и рубаха, изрядно изношенные, были сплошь усеяны колючками и запачканы чёрными пятнами. Орудие на коленях тени не было палкой: огонь выхватил из темноты тусклый блеск лезвия бронзового топора. Внезапно меня пробрал сырой холод ночи.
– Как же долго ты просыпался, – продолжало видение, снова теряясь во мраке. – Я уж было подумал, что ты умер, так и не разгадав вещих знамений.
Я не мог понять, о чём он толкует, но в этом был какой-то скрытый смысл. Волосы у меня на загривке встали дыбом, руки дрожали, как листья на ветру, а сердце бешено трепетало в груди.
– Слышишь? – спросила тень.
– Что? – пробормотал я. – Что мне нужно услышать?
– Песню флейт. Ты её слышишь?
Я был настолько потрясен таинственными вещами, происходившими со мной, что даже буйство пиршества слышалось мне приглушённо.
– Нет, не слышишь, – усмехнулся незнакомец с топором. – Да слышишь ли ты хоть ужа, ползущего к полевой мыши? Дыхание спящего зубра в глубине рощи? Журавлей, парящих под луной меж тучами и тенями усопших? Значит, у тебя не такой уж хороший слух…
Затем он как будто отвлёкся и на какое-то время оставил меня в покое. Пока я переводил дух, чувствуя себя так, словно гора свалилась с плеч, он, похоже, к чему-то прислушивался.
– А я слышу эти флейты, – вновь заговорил он. – О, они ещё далеко, так далеко! За пределами кельтских королевств! За широкой рекой, по которой идёт длинная ладья с кабаньей головой на переднем штевне! За пределами малых королевств Древнего народа, за острыми вершинами и могучими ледниками Белых гор, за великими озёрами, окружёнными лесами! Они поют, всё поют свои звонкие, протяжные песни, там, вдоль болотистых берегов и белых бухт в ночи, где ярче светят звёзды. Они играют мелодии из других миров, завезённые алчными душами на чёрных ладьях. Они поют о чужеземной жадности и коварных умах, о странствующих богах и краденых землях, о старых распрях и грядущих сечах. Неужели, маленький король, ты их не слышишь?
Я не ответил. Я слышал лишь его замогильный голос, который гудел внутри меня:
– Взбодрись, маленький король. Времени у тебя немного, а наставник я нетерпеливый.
Изо всех сил я пытался сбежать от него, но ноги не повиновались. Я пытался выкинуть из головы его слова, но он всё продолжал свою проповедь. К слову сказать, дальнейшая его речь была такой мудрёной, что я ничего не запомнил. Я был настолько пьян и изнурён, что мысли путались. Я ощущал лишь непонятную слабость, такую же зыбкую, как те болота, в которых вязнут кошмарные сны. Быть может, ночное видение было просто кошмаром, но от этого мне не становилось легче.
Ибо у нас, как и у вас, мой ионийский друг, именно во сне боги склоняются над дыханием смертных.
Войско под командованием Тигерномагля отбыло на следующий же день. По просьбе короля Комаргос провожал выходившие строем отряды. Это не являлось особой почестью одноглазому герою, скорее, соблюдением воинских обрядов. Комаргос сидел верхом. На грудине его коня, прикреплённая к сбруе рядом с фалерой, висела голова Ойко. С другой стороны дороги её дополнял вооруженный труп Ойко. Таким образом, перед тем как отправиться на битву, король, вожди и воины прошли между двумя частями его тела. Они пересекали черту, входили в священное пространство – в край кровопролития и смерти. Они вступали в войну. Дойдя до амбронских земель, Тигерномаглю оставалось лишь воткнуть копьё во вражескую землю, и все обычаи будут соблюдены.
