Лори невольно улыбнулась.
Что ж, о ней хотя бы говорят. Она даст им тему для разговора.
17
Лори вошла в очень современную парикмахерскую с ретрофенами для «химии» в стиле 1950-х. В салоне громко играла музыка Карли Рэй Джепсен, и она сразу поняла, что вторглась на чужую территорию. Люмпен-нарушитель из обычного мира вдруг вторгся во вселенную по природе сексуальных людей в тренде и гармонии с собой.
На ресепшене крутилось человек пятнадцать из персонала, большинство с экспериментальными прическами и крошечными боксмодами, одетые в виниловые легинсы. Лук в духе Зигги Стардаста, который встретился с Уорреном Битти из фильма «Шампунь», правда, никто из присутствующих тогда еще и не родился.
Каждая пара подведенных глаз моментально взглянула на Лори. Ее спросили, «записалась ли она», с потрясающим недоверием и отвращением. Обычно, чтобы вызвать к себе подобное презрение, нужно явиться в парижский ресторан в грязных резиновых сапогах.
Подтекст читался без труда: «Вы же знаете, что вокруг множество прекрасных парикмахерских, где вас подстригут «лесенкой», как у Рэйчел из «Друзей», и предложат чашку «Золота Йоркшира»?» Она была явно слишком старой, запущенной, да еще и без пирсинга. Как они смеют это предполагать; может, ее малая половая губа запускает металлоискатели в аэропорту?
Администратор с изогнутыми, выщипанными бровями и необычайно блестящей кожей сказал:
– Вы к Хани, у нее сейчас перерыв. Присаживайтесь. Хани.
Мир, в котором «Хани»[32] – это имя, а не сладкая тягучая субстанция.
Хани выпрыгнула из-за двери через екунду:
– Приве-е-е-т, это Лори? Подходите. Хотите что-нибудь из напитков? Кофе, чай, глоток «Просекко»?
Лори сразу расслабилась:
– Ммм… оу. Глоток «Просекко»? Почему бы и нет.
– Эх, я бы с радостью к вам присоединилась, бегаю с шести утра, ха-ха-ха, – сказала Хани, залезла в мини-холодильник, открутила крышечку, вставила в бутылочку бумажную соломинку и вручила Лори.
Хани была низенькой, миниатюрной, с очень круглыми лицом и глазами, вытравленными волосами и андеркатом, в футболке Metallica. Может, дело в ее дружелюбном выражении лица, но Лори она пугала гораздо меньше остальных сотрудников.
– Так, значит, что мы сегодня делаем? – спросила Хани, усадив Лори перед зеркалом и облокотившись на спинку стула, глядя на отражение в зеркале.
Лори стянула резинку с привычного хвостика и принялась неловко отшучиваться традиционными британскими шуточками о состоянии своих волос.
– Они кудрявые от природы? – спросила Хани, запустила кончики пальцев в волосы Лори, подняла их, положила руку на макушку, а затем попробовала переложить пряди с одной стороны на другую.
Лори хотела было заикнуться о том, зачем она их выпрямляла, но передумала: Хани около двадцати четырех, она белая, как моцарелла, и к тому же фанатеет от тяжелого металла. Она точно не отпустит никаких политических комментариев в адрес Лори за ее выпрямитель в отличие от мамы (боже, эти стычки, когда Лори подчеркивала, что: 1. Она не виновата в том, что ее отец – белый. 2. Чернокожие буллили ее в школе в Хэбдене. И 3. Она не просила, чтобы ее рожали).
– Да, очень кудрявые.
– А, ну конечно… Я только сейчас заметила оттенок вашей кожи! Это так красиво, вот бы мне такой же, а то обгораю от вспышки на телефоне! – Хани засмеялась, и Лори вместе с ней. В ее простодушии не было ничего обидного. Эх, вот бы снова стать такой же самоуверенной.
– Ваши волосы и правда в прекрасном состоянии, – сказала Хани, взяв одну прядь и потеребив ее между пальцами. – Чего бы вам хотелось?
