Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 131
Иногда глум выручал завалявшейся пачкой сухариков, особенно ценных во время ночных бдений. Он также был ответственным за чай. От лежания в стеклянной посуде чайные пакетики хорошели, крепчали. А все потому, что местный глум — не простой глум, квартирный, говорил Петя. Наш институтский подвид глума отличается умом и сообразительностью, он действительно умеет интегрировать. Бывало, мы заваривали чаек из десятка лежалых пакетиков и ничего, живы. Так что спасибо глуму за все.
Пока я осматривалась, а Петя расстреливал козлов, Баев завел беседу с кем-то из местных. Похоже, его тут знали давно. В лабу вошел Стеклов и, завидев Баева, потащил его к компьютеру — слушай, надо срочно перебутить, выручай. А Баев-то у них в цене, подумала я и немедленно возгордилась. До сего момента мне не приходилось видеть его за работой, и я бы с удовольствием понаблюдала, но тут Петя нехотя оторвался от борьбы за мир и повернулся ко мне.
Его глаза были затуманены. Очевидно, я возникла в его поле зрения как очередной игровой персонаж, которого надо либо защитить, либо быстро прикончить. Такие решения принимаются мгновенно — Петя решил защищать. Промычал что-то невразумительное и покраснел как рак, потом усадил в угол, на железный ящик с тумблерами, достал из другого ящика булочки с маком, вручил их мне и, извинившись, пошел отмывать чашки. Судя по всему, это было нелегким делом: до его возвращения Баев успел все перебутить, плюхнуться рядом со мной и сожрать две булочки из пяти. Когда Петя вернулся, они начали что-то между собой обсуждать на кошмарном — с точки зрения профана-гуманитария — языке программистов, а я продолжала разглядывать Петю, потому что он был очень хорош собой. Очки, которые болтались у него на носу, явно предназначались только для того, чтобы скорректировать это впечатление. Да, он был хорош, как девушка в цвету, и краснел тоже как девушка. Особенно если на него пялиться, как я сейчас.
То, что Петя свободно «работал» в середине рабочего дня, имело простое объяснение — до отчета целых два месяца. Остальные, включая Стеклова, тоже были не прочь поработать. Главное — не допускать повального саботажа, поэтому играли по очереди, а массовые мероприятия откладывались до вечера. Мне удалось втереться в число участников институтского турнира по тетрису, организованного по олимпийской системе, на выбывание. Дошла до полуфинала, оставив позади и Петю, и Баева, но потом уступила в жестокой схватке Стеклову, который впервые меня заметил и поинтересовался, откуда такая взялась. Девушка с психфака, сказал Петя, помогает нам по мере сил. А, протянул Стеклов, который тоже отличался немногословностью (не у него ли Петя поднабрался?). Я подумала, что это «А» могло быть куда менее доброжелательным, если бы я не дошла до полуфинала. Гуманитариев здесь не очень-то жаловали.
Надо сказать, что Петя за всю свою жизнь сделал мне одну-единственную гадость, но зато пребольшую. Началось невинно, с тетриса; потом пошли какие-то примитивные ходилки; затем мы с ним вляпались в квест, который удалось пройти только к концу мая (что заметно осложнило сдачу зачетов); в июле я уже наравне со старшими и младшими научными сотрудниками бегала по кровавым коридорам, сбивая бластером все, что движется; пересекала бассейны с кислотой, радиоактивные зоны, загазованные помещения, а потом зализывала раны где-нибудь под лестницей, с помощью аптечки, набитой свеженькими жизнями. Иногда нас запирали в лабе на ночь — и тогда мы садились за штурвал невидимки F-117 «Найт хок», и к утру Петина виртуальная грудь была буквально усыпана орденами «Пурпурное сердце» (сажать самолет чисто, без аварий, мы научились далеко не с первой попытки). Злой Петя, беспомощно моргая и щуря покрасневшие глаза, волевым усилием вырубал компьютер со словами: «Плохая игрушка, ни уму ни сердцу. Надо бы часок поспать, ты не находишь?». Мы шли в кабинет начальства и устраивались в роскошных кожаных креслах. Охранник Валя нас вовремя будил, если сам вовремя просыпался — ему тоже когда-то надо было играть.
В конце квартала подходил срок сдачи отчета. Статьи недописаны, данные недообработаны, гремел Стеклов так, что слышно было на лестнице, и за что вас тут держат, оболтусы!.. В лабу завозилось продовольствие, тетрис предавался анафеме — и за две недели ядерная физика совершала очередной рывок. Разгоню к чертовой матери, наберу новых, непуганых, говорил подобревший Стеклов, и чтобы никаких посторонних, это мое последнее слово.
Мы с Баевым даже ухом не вели, какие же мы посторонние. Баев был кем-то вроде мэнээса, а я, наверное, лаборанткой, так как чашки у них теперь были чистые не только снаружи, а в железной тумбочке всегда имелись свежие булочки с маком.
Однако Баев, в отличие от меня, не был стопроцентно счастлив. Как-то раз, проходя мимо института и глядя на освещенное Петино окно, он сказал: зайдем или ну его? Впрочем, этот сам зайдет. Ему особого приглашения не нужно. У меня такое чувство, что нас теперь всегда будет трое.
Ты что, удивилась я, Петя свой. Хотя отдельная комната… только наша… представляешь? Ни Самсона, ни Андрюхи, ни прожигающих…
Будет, кивнул Баев, я же обещал. Дотянем до мая, а там у меня откроется новый вариант. Или у тебя. Джа даст нам все. До сих пор он вроде бы не подводил.
Питер
В один из выходных мы проснулись ближе к обеду, втроем на Самсоновом диване (Андрюха с пятницы загулял, поэтому диван и прочие радости достались нам). Петя дрых, укатанный ночными разговорами о смысле жизни, которые удалось пресечь только на рассвете, когда мы уже почти уперлись в истину лбом. Оставалось чуть-чуть поднажать и истина поддалась бы, но Баев некстати всхрапнул на своем краю дивана. Мы расхохотались, спиритуальность тут же испарилась и просветление пришлось отложить до утра.
Петя спал, я его изучала. Без очков Петино лицо выглядело милым и беспомощным, хотя с него даже во сне не сходило выражение напускной суровости («ненавижу сопли»). Кожа светлая, почти фарфоровая, без единого пятнышка, как у младенца, вынутого из ванны. Захотелось поцеловать его в нос, но Баев бы не одобрил, и я не стала. Петькины руки, которыми он обнимал подушку, заметно контрастировали со всем остальным, что было доступно для разглядывания; они казались странно рельефными, как будто чужими — голова от одного персонажа, руки от другого. Приходилось вам видеть котов как бы с пришитыми хвостами? Сам белый, гладенький, а хвост полосатый, трубой, явно пересажен от другого кота. Вот и у Петьки так.
На прошлой неделе у нас даже случился острый момент. Надела на него наушники — вот, послушай, забавная песенка:
He’s such a delicate thing,
but when he starts in the squeeze
you’d be surprised,
He doesn’t look very strong,
but when you sit on his knees
you’d be surprised.
Петька поморщился — она же не поет, а мяукает. Но зато как! — сказала я, к тому же песня-то про тебя. Ты что, не любишь Мэрилин? Я думала, все мужчины любят. Он залился краской, нахлобучил наушники мне на голову и пошел ставить чайник. Я осталась наедине со своими мыслями о том, каково сидеть у Петьки на коленях и почему это место до сих пор вакантно. Ведь Петька такой милый… все умеет… и вообще…
Ознакомительная версия. Доступно 27 страниц из 131
