помереть и не встать, Только регент не cможет от нас больше удрать… Регент и не удирал. Взлетев на довольно-таки крутой холм, он осадил коня и теперь изображал памятник. Разумеется, неправильный – уважающие себя изваяния или с умным видом простирают руки, или грозно держатся за мечи, Рокэ же глядел в небо.
– Не падаю, никого не трогаю, – засмеялся он, когда мориска одолела подъем, – ожидаю знамения. В Варасте очень хорошие знамения и черноземы, видимо, это связано.
Смех стал последней каплей. Алва дурачился второй день – внезапные скачки, шутки, распевание саграннских и адуанских песен, а теперь еще и это! Чтобы окончательно увериться, что дело худо, не хватало лишь гитары, которую Валме за какими-то кошками сам сунул во вьюк.
– Квальдэто цэра, – буркнул виконт и торопливо пояснил: – Видишь ли, я от кэналлийских слов умнею. В твоем присутствии это не существенно, но когда ты опять провалишься, я должен хоть что-то понимать.
– Проваливаться я не собираюсь.
– А что собираешься? Вознестись? Расточиться? Адриан, кажется, расточился, а до этого, между прочим, вылез из дыры.
– Дыры в Гальтаре нет.
– Катакомбы, – отрезал Марсель, – та же дыра, а ты слишком разрадовался.
– И что?
– А то, что… как там у вас «Ай-ай-ай, жизнь так прекрасна, целуй меня крепче, завтра я умру»…
– Жизнь-таки прекрасна, – просиял глазами Ворон, – но с сутью песни ты ошибся. Придется вечером спеть, благо гитару ты у Этери отобрал.
– Вот! – окончательно уверился Валме. – Дошло до гитары, значит, точно дыра… Учти, выискивать поручения я больше не намерен! Или мне даешь их ты, или я тоже прыгаю.
– Куда? – Ворон привстал в стременах, и совершенно зря – холмистая равнина меняться не собиралась. Можно было подумать, что они топчутся по скатерти, под которой спят огромные кошки. Забрались, свернулись калачиком и дрыхнут. – И, главное, зачем?
– Во имя Талига. Это если стратегически, а тактически – откуда мне знать, какую гадость ты найдешь.
– Только не сегодня.
– Ясное дело. Сперва ты вспомнишь Алвасете, потом устроишь попойку с гитарой, задуришь всем головы и сбежишь. Раньше ты делал именно так.
– Раньше у меня болела голова, и я был заметно счастливей.
– Из-за головы? – простецки удивился Валме.
Ворон погладил лошадь.
– Когда уходит боль, это счастье, – объяснил он все с той же улыбочкой. – Очень простенькое, но очень действенное, его трудно заменить.
– Бедный папенька, – фыркнул Марсель. – Но он восполнит… Я тебе еще не говорил, вернее, тебе не говорил Эпинэ. Иноходец не скрытный, просто он иногда думает, вот и додумался, что тебе чужие ноги без надобности, а любящий сын должен обрадоваться. Я, конечно, обрадовался, но не настолько, чтобы поглупеть. Так вот, Эпинэ говорит – папенька встал, потому что грохнулась ваза, только вазе такое не устроить, вот Рожа, та может…
– Рожа… Может… Непривычная рифма.
– Зато без «это было»! – Любой бы такой бред перебил, любой, но не Рокэ! – Ты не думал, почему рож не четыре, а, если Коко не врет, две?
– Еще нет.
Не думал он… Ну так пусть подумает! Валме чихнул и сменил тактику.
– Я говорил, что хвост деве не помеха?
– Как и крылья. Докладывай.
Об исцелении виконт размышлял с самой Хандавы, благо времени хватало – Ворон потрошил сперва Темплтона, потом, когда тот убрался к Дьегаррону, Ларака и на закуску – Иноходца. Похоже, допотрошился.
– Я бы доложил раньше, но ты начал резвиться. – Темплтон перед докладом поправлял перевязь, это было очень по-военному, и виконт поступил так же. – В замке Старая Эпинэ имело место падение вазы значительных размеров, следствием коего, по мнению герцога Эпинэ, стало почти полное выздоровление графа Валмона. Одновременно была отмечена скоропостижная кончина находившихся в своих комнатах виконта Мевена и служанки. Герцог Эпинэ, не осведомленный о некоторых особенностях собственной личной жизни, счел случившееся стечением обстоятельств, усугубленных местом расположения замка, в то время как есть все основания полагать, что оно стало прямым следствием действий состоящей в односторонней любовной связи с герцогом полузмеи, чьи особенности…
