мнения распались, даже резко. Только умягчительная профессиональная манера выражаться затирала эту трещину. Можно сказать, что «молодая» часть редакции или «низовая» по служебному положению была энергично за печатание, а «старая» или «верховая» (Дементьев – Закс – Кондратович) столь же решительно против. Только что вступивший в редакцию очень искренний Виноградов сказал: «Если этого не печатать, то неизвестно, для чего мы существуем». Берзер: «Неприкасаемый рак сделан законным объектом искусства». Марьямов: «Наш нравственный долг – довести до читателя». Лакшин: «Такого сборища положительных героев давно не встречал в нашей литературе. Держать эту повесть взаперти от читателя – такого греха на совесть не беру».
После поправок, внесенных по требованию Твардовского, Солженицын вновь представил «подстриженную» рукопись в редакцию, и на обсуждении, состоявшемся через неделю,
А. Т. объявил: редакция считает рукопись «в основном одобренной», тотчас же подписывает договор на 25%, а если я буду нуждаться, то потом переписывает на 60%. «Пишите 2-ю часть! Подождем, посмотрим» (А. Солженицын. С. 151, 155).
Такое решение редакции, – продолжает Солженицын, – искренно меня облегчило: все исправления можно было тотчас уничтожить, вещь восстановить – как она уже отстукивалась на машинках, передавалась из рук в руки. Отпадала забота: как выдержать новый взрыв А. Т., когда он узнает, что вещь ходит864.
Но всего этого я не объявил драматически, потому что лагерное воспитание не велит объявлять вперёд свои намерения, а сразу и молча действовать. И я только то сказал, что договора пока не подпишу, а рукопись заберу.
Кажется, из сочетания этих двух действий могла бы редакция и понять! – но они ничего не поняли. Так и поняли, что я покорился, повинился, и вот буду работать дальше, считая себя недостойным даже договора. Я опять стал для них овечкой «Нового мира»! (Там же. С. 155).
20 июня. Отменен приговор народного суда о высылке Андрея Амальрика в Сибирь за тунеядство. 29 июля он вернулся в Москву.
21 июня. В докладной записке председателя КГБ В. Е. Семичастного, направленной в ЦК КПСС, приведена запись подслушанного разговора А. Твардовского:
Что такое СЕРОВ в среде художников? Дружно презираемый человек. Творчески – ничтожество, а по человеческим данным подонок. Но зато – рад стараться, стою на платформе (цит. по: В. Огрызко. Тайны советских классиков. С. 457).
Не позднее 22 июня. В Коммунистической аудитории МГУ вечер памяти поэтов, не вернувшихся с войны, в котором, судя по «Хронике университетской жизни», составленной по архивным источникам, принимают участие Юрий Левитанский, Булат Окуджава, Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко (О. Герасимова. С. 542).
Первое и по сути единственное выступление Бродского перед большой аудиторией в Москве описано многократно, но описано по-разному.
Так, Валентина Полухина датирует это выступление сначала октябрем 1965 года (В. Полухина. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. С. 118), хотя затем сообщает, что в июне 1966 года Бродский «был на квартире Евгения Евтушенко в районе Аэропорт вместе с Василием Аксеновым и Виктором Ерофеевым. Евтушенко пригласил Бродского читать стихи в МГУ вместе с ним, Беллой Ахмадулиной и Булатом Окуджавой» (Там же. С. 127).
Владимир Алейников, в свою очередь, переносит этот вечер на весну 1966 года и из Коммунистической аудитории в клуб МГУ:
Зал, конечно, был полон. На сцене председательствовал Евтушенко. Рядом с ним, за столом, сидели Окуджава и Ахмадулина. Вроде был еще и Рождественский. Ну а с краю, особняком, независимо сразу от всех выступающих шестидесятников и весьма угрюмо, сидел, весь взъерошенный, рыжий Бродский. Вечер вел Евтушенко. Со знанием своего привычного дела.
Поначалу он слово дал не кому-нибудь там другому, а проверенному в боях за гражданственность, патриотичному и кристально честному, правильному до оскомины, до зевоты, до тоски зеленой, Рождественскому.
И железный Роберт доверие всех товарищей – оправдал. И стихи он читал – кондовые. Но зато уж – не придерешься. Потому что – насквозь советские. Даже в лирике – верный курс.
