Хорошо тому служить,
у кого бабушка ворожит.
В царствование Павла, в С.-Петербурге проживала одна бедная вдова-чиновница, обладавшая ученьем гадать над чашкою кофе.
Однажды она приглашена была показать свои фокусы в небогатом дворянском доме, где в числе гостей были два-три офицера. Когда дамы, охотницы до гаданья, удовлетворили свое любопытство, находившийся тут артиллерийский поручик выразил желание знать от ворожеи: «что ожидает его в будущем?» Ворожея налила в чашку кофе, долго глядела в нее, наконец, отворотилась, видимо изумленная чем-то необыкновенным.
— Ну, что? — спрашивает поручик.
Женщина снова посмотрела в кофе и снова отворотилась, молча, с испугом на лице.
Поручик, повторив свой вопрос, прибавил:
— Вы, сударыня, не отлагайте сказать правды; какова бы она ни была, я не струшу.
— Не смею говорить, — робко отвечает сивилла. Офицер настаивает. Наконец, получает ответ, не с испугом:
— Вы будете… вы будете… хотя и не царь, а что-то вроде того…
Компания гостей аплодировала поручику, совершенно растерявшемуся при столь оригинальном предсказании. Скрепя сердце, он тоже рассмеялся, но продолжал мучить любопытством бедную колдунью.
Прошло много лет после этой сцены. Чиновница-ворожея состарилась в нищете и думала уже о другой жизни. В одно утро является в ее квартиру ливрейный лакей и просит пожаловать, вместе с ним, к военному министру, Алексею Андреевичу Аракчееву. Старушка растерялась. Лакей вежливо повторил приглашение и старался успокоить бедняжку. Делать было нечего, старуха собралась и поехала в присланном экипаже.
Войдя в приемную министра, она решительно не знала, о чем ей предстоит объясняться с знатным вельможей. Вскоре повели ее в кабинет графа. Лишь только переступила она порог, сидевший у письменного стола граф сам милостиво заговорил:
— Здравствуй, старая знакомка!
Старуха поклонилась в ожидании дальнейших слов.
— А помните ли, как вы ворожили в доме у таких-то?
— Извините, ваше сиятельство, не могу привести себе на память этого случая.
— Ну, да дело не в том, скажите-ка, имеете ли вы какое-нибудь состояние?
Ободренная ласкою, чиновница созналась в своей крайней бедности, но от просьбы о помощи удержалась.
— Вот что вам предложу, — сказал Аракчеев, — переходите ко мне в дом, получите здесь комнату, стол — и живите себе покойно.
Старуха залилась слезами и готова была упасть в ноги благодетелю.
— Не плачьте, не плачьте! Еще спрошу вас: имеете вы родных?
— Имею, ваше сиятельство, одного только внука, молодого человека, который обучался в горном корпусе, а ныне служит по горной части в Перми.
— Какую он занимает должность?
— Находится, пишет мне, в канцелярии берг… берг-инспектора — извините, не умею назвать…
— Хорошо, я позабочусь и о нем.
Старуха снова начала плакать и благодарить за милости.
Через несколько дней старая ворожея переселилась к благодетелю и поступила под покровительство сожительницы графа, пресловутой Настасьи.
В1822 году пермский берг-инспектор, Андрей Терентьевич Булгаков, получает из Петербурга письмо такого содержания: «В канцелярии Вашей, милостивый государь, состоит на службе практикант горного корпуса Соломирский. Примите участие в судьбе этого молодого человека, я прошу Вас, и дайте ему классную должность, какую он по способностям и поведению заслуживает». Подписано: «граф Аракчеев». Булгаков едва опомнился при виде подписи (так был всем страшен Аракчеев). Соломирский немедленно потребован на лицо и спрошен: каким образом он известен военному министру? Практикант отвечал, что не знает, и что никогда и ни чрез кого не мог быть известен графу Аракчееву.
Здесь кстати сказать, что потомки Соломирского, внука ворожеи, сделались впоследствии богатейшими заводчиками в Пермской губернии. Так им и до настоящего, кажется, времени принадлежат громадные многие большие заводы.
* * *
Андрей Михайлович не упоминает о дочери Анастасии, родившейся в 1821 году и умершей несколько месяцев спустя. О таком ребенке нечего было бы и говорить, если бы ее мимолетное существование не отметилось одним загадочным случаем. В этом году Андрей Михайлович провел с семейством часть лета на южном берегу, и на возвратном пути, в одной из немецких колоний, расстался с своей семьею, отправившись в служебные разъезды; а Елена Павловна с детьми поехала обратно в Екатеринослав. Андрей Михайлович уехал немного прежде, а вслед за ним Елена Павловна, сев в экипаж с детьми, готовилась тотчас же ехать, как к ней подошла колонистка, жена старшины колонии, и, пожелав счастливого пути, взглянула на ребенка, спавшего на руках Елены Павловны, и вдруг спросила: «Надолго ли уехал ваш муж?» — «Месяца на полтора», — сказала Елена Павловна. Немка с сожалением в голосе и как бы в раздумий проговорила: «Как жаль, что он больше не увидит этого прекрасного ребенка» — «Почему?» — с удивлением спросила Елена Павловна. — «Он его уже не застанет», — объявила колонистка и быстро отошла от экипажа. Слова эти очень встревожили Елену Павловну, но ребенок был совершенно здоров и не возбуждал никаких опасений. Дорогу совершили благополучно и слова немки, приписываемые какому-то бреду, были бы забыты, если бы за неделю до возвращения Андрея Михайловича девочка не заболела простудным коклюшем, который в два-три дня свел ее в могилу. Андрей Михайлович не застал ее. Елену Павловну долго мучила мысль: почему колонистка могла это знать? И когда, спустя два года, муж этой колонистки, как старшина колонии, приехал в Екатеринослав к Андрею Михайловичу по делам, Елена Павловна спросила его о том. Но колонист, видимо смутившись, уклонился от ответа. Да, вероятно, и не мог этого объяснить.
