Во имя Пресвятой и Нераздельной Троицы, их величества… восчувствовав внутреннее убеждение в том, сколь необходимо предлежащий державам образ взаимных отношений подчинить высоким истинам, внушаемым законом Бога Спасителя, объявляют торжественно, что предмет настоящего акта есть открыть перед лицом вселенной их непоколебимую решимость… руководствоваться… заповедями сей святой веры, заповедями любви, правды и мира…
И так далее в том же роде. Все пункты международного документа, который, по замыслу русского царя, должен был обеспечить стабильность в Европе, выдержаны в той же стилистике и не предусматривают никаких правовых механизмов выполнения обязательств.
Основной первый пункт акта гласил, что договаривающиеся монархи России, Пруссии и Австрии:
…соответственно словам священных писаний… пребудут соединены узами действительного и неразрывного братства, и, почитая себя как бы единоземцами, они во всяком случае и во всяком месте станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь; в отношении же к подданным и войскам своим они как отцы семейств будут управлять ими в том же духе братства.
Уже здесь первоначальную идею царя при редактуре принципиально исказил Меттерних. В русской редакции речь шла о «подданных трех договаривающихся сторон», а вовсе не о трех монархах. Австрию не устроило, что подданные признавались в правовом отношении фактически равными своим государям. Александр I уступил нажиму, хотя документ стал таким образом «священным договором» не между европейскими народами, а между европейскими монархами. Библейские рассуждения о нравственности остались прежними, но суть документа коренным образом изменилась.
На естественный вопрос, почему либеральный царь уступил в этом принципиальном вопросе убежденному консерватору Меттерниху, однозначно ответить непросто. Версий может быть несколько. Возможно, потому, что царю-мистику самыми главными в тексте представлялись слова об ответственности политиков перед Господом. Может быть, поскольку реальной властью на тот момент в большинстве европейских стран обладали все-таки не народы, а монархи, следовательно, в плане практическом важны были подписи государей, а не народных представителей.
Но скорее всего, просто потому, что царь, как уже отмечалось, вовсе не являлся последовательным либералом, а по этой причине консервативные и патерналистские взгляды, заложенные в документе (монархи – «отцы семейств»), ему не были чужды.
Все последующие пункты трактата развивали идеи, изложенные в первой статье. Объявлялось, например, что «преобладающим правилом» будет «почитать всем себя как бы членами единого народа христианского». Подобную декларацию, будто списанную Александром у своего отца Павла I, можно считать для Европы определенным шагом вперед. В тексте договора речь идет не о католичестве, лютеранстве или православии, а о христианстве в целом.
Считать акт о Священном союзе в полном смысле слова юридическим документом нельзя. Больше всего он напоминает клятву над гробом Фридриха Великого, которую когда-то в порыве нахлынувших на них чувств дали русский царь и прусский король. Насколько «крепкой» оказалась эта клятва, известно.
То же самое касалось и положений данного трактата. Священный союз мог появиться на свет лишь благодаря умонастроениям Александра I. Что же касается реализации этого своеобразного документа, то это было возможно только при одном условии: если бы другие европейские политики (не мистики, как русский царь, а прагматики) нашли способ использовать союз в своих интересах.
Так и случилось. Меттерних поначалу, еще не сообразив, как можно использовать новый союз на практике, раздраженно называл его «простой моральной манифестацией», важной лишь для одного русского царя, но затем быстро скорректировал свою позицию. Хитроумный австрийский лис в своих мемуарах уверяет:
